Матадор

Глава 12 Променад Фрэнка

Как только Фрэнк уехал, я тут же переехал из гостиницы в отдалённый район, затерянный в припортовых кварталах. Комнату снял самую приличную из тех, что нашёл в самом дальнем здании, чтобы и до порта недалеко, и подальше от совсем уж отбросов общества, что населяли этот район.

Золотая середина, конечно, не ахти получилась, зато удобно для того, чтобы сразу исчезнуть в случае опасности. Чужая страна, чужой язык, и я снова один, без поддержки, без связей, только с револьвером в кобуре и пачкой денег, которую сейчас я доверил человеку, способному продать меня за глоток текилы.

В глубине души я не надеялся на Фрэнка. Я рассчитывал на него, но не надеялся. Это большая разница. Я знал, что он может сдать меня в любой момент, если посчитает, что так для него окажется выгоднее. И всё же, я пошёл на этот риск, потому что не видел другого выхода. Сейчас я оказался словно на лезвии бритвы, и, как ни странно, это чувство для меня уже стало привычным. В который уже раз.

Я стоял возле грязного окна своей новой комнаты, смотрел на портовые краны и виднеющиеся издалека трубы пароходов и думал о том, что у меня по факту ничего не осталось из имеющегося имущества. Даже асьенду, ту самую, Чоколь, которую я когда-то считал своим оплотом, забрала церковь. Нет, в лице падре Антонио она руководствовалась самыми лучшими намерениями, я не сомневался в этом. Он был хитрым, расчётливым и верным своим принципам священником, который искренне верил, что помогает мне. Но по факту сейчас у меня асьенды как бы и нет, и в ней я больше не хозяин.

Я вздохнул, провёл рукой по лицу и задумался: а что, если церковь решит пойти дальше? Если она посмеет нарушить мои арендные договоры, которые я успел раздать большому количеству крестьян? Тогда я останусь вообще ни с чем. Даже если я вернусь в Мексику, у меня не окажется ни земли, ни дома, ни опоры, лишь репутация беглеца и поддержка нескольких человек, готовых идти за мной в джунгли.

Я усмехнулся собственным мыслям. Ирония судьбы: я убил генерала, чтобы защитить церковь, а церковь забрала мою землю. И теперь я сижу в чужом городе, на другом конце океана, и планирую убийство ещё одного человека, чтобы вернуть себе хотя бы часть того, что у меня отняли.

— Ну, что ж, — прошептал я, глядя на свои руки, — ты сам выбрал эту дорогу, Эрнесто. Теперь иди по ней до конца.

Я отошёл от окна, проверил револьвер, положил его под подушку и лёг на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом. Завтра ждет новый день, а значит, новая возможность ошибиться или сделать шаг вперёд, и я должен оказаться готов к любому повороту событий.

Получив деньги и увесистый кофр с ружьём и древностями, Фрэнк Лесли поспешно удалился, чувствуя, как тяжесть груза оттягивает плечо, а внутри разливается то самое, давно забытое чувство азарта. Он шёл быстро, почти бегом, то и дело оглядываясь через плечо, проверяя, не следят ли за ним. В толпе Нью-Йорка совсем несложно смешаться, затеряться, раствориться, но мало ли, вдруг идальго следит за ним? Фрэнк усмехнулся этой мысли: «Бежишь, Фрэнки, как от полиции, а ведь ты и есть и полицейский, и вор, и судья в одном лице».

Он нанял экипаж на углу Бродвея: старую, потрёпанную карету, которая на ходу скрипела, как несмазанное колесо (что действительно так!), но зато стоила дёшево. Бросив кофр на сиденье, он назвал адрес: «Квартал старых мастерских, улица Вандербильт-авеню». Кучер кивнул, размашисто хлестнул лошадь, и они покатили по булыжной мостовой, подпрыгивая на каждой неровности. Фрэнк прижал кофр к груди, чувствуя через кожу прохладу нефритовых масок, и задумался.

Он знал, что продать всё с дисконтом, значит, потерять часть прибыли, но ему не хотелось ждать. «Деньги, деньги, делай деньги, всё остальное дребедень!» — звучала в его голове музыка звона серебряных монет.

Ружьё, безусловно, стоило недешево, особенно английское, с именной гравировкой и отличным стволом. Если найти правильного покупателя, можно выручить за него не меньше трёхсот долларов, но за неделю вряд ли это получится. А маски… нефрит — это уже серьёзно. Если они настоящие, доиспанского периода, цена могла достигать пары сотен за каждую. Но проверять их в спешке слишком рискованно. Он мог продешевить, и это бесило его больше, чем потеря времени.

«Плевать, — решил он, — главное — сбросить этот груз, получить деньги и успеть на биржу. А там уже разберусь».

Экипаж остановился на узкой, затемнённой улице, где старые дома с облупившейся краской стояли вплотную друг к другу. Фрэнк выпрыгнул, расплатился и, подхватив кофр, направился к двери с обшарпанной вывеской, на которой едва можно было разобрать надпись: «Антикварная лавка Дж. Блейка. Покупка, продажа, оценка».

Он постучал, но не в дверь, а в окно, трижды, с паузой, и через минуту за стеклом мелькнула тень. Дверь открылась, и на пороге возник невысокий седой человек с лисьего вида физиономией и юркими, быстрыми глазами профессионального следователя. На нём плотно сидел старомодный сюртук, в руках он держал лупу, которую тут же убрал в карман жилета.

— Лесли, — сказал он без удивления, — ты снова здесь. Неужели ты нашёл что-то стоящее, или опять принёс мне поддельные монеты?

— Привет, Джошуа, — ответил Фрэнк, протискиваясь в дверь. — Я принёс тебе вещи, которые ты не сможешь не купить.

Он поставил кофр на прилавок, щёлкнул замками и открыл его. Джошуа подошёл ближе, достал одну из нефритовых масок, поднёс к свету, долго разглядывал, затем перевернул, осмотрел обратную сторону, и его глаза чуть расширились.

— Где ты это взял?

— У друга, — уклончиво ответил Фрэнк, — он хочет продать. Срочно. И ружьё, — он вытащил длинный чехол с винтовкой. — Английское, Бергман, если я не ошибаюсь. Хотел было отвезти его в соседний штат, но время — деньги, да ещё и искать кому продать, на вокзале таких людей не найдёшь, то ли дело здесь. Знаешь таких покупателей?

— Знаю, — сухо ответил Джошуа, не отрывая взгляда от маски. — Но ты, Лесли, всегда приводишь ко мне клиентов, которые потом исчезают. Или ты, или эти вещи — что-то тут не чисто.

— Договорились, — сказал Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Две маски — пятьсот долларов за каждую. Ружьё — ещё двести. Итого — тысяча двести, по рукам? Это меньше, чем они стоят, но я готов пойти на такую сделку, чтобы не ждать.