Матадор

Эта легенда родилась мгновенно, прямо на месте. Торговец шкурами и экзотическими птицами — идеальная роль для человека с моей внешностью и имеющимся оружием. Так винтовка в мешке становится не контрабандой, а инструментом охоты. Дробовики нужны для дичи на стоянках. Двое помощников-метисов — обычное дело в этих краях.

— Хорошо, тогда полуторная цена, раз тебе дали деньги вперёд. У меня нет свободных лодок, или бери эту, или уходи, а не то я скажу о тебе колониальной администрации, а они не любят чужаков.

— Ты не оставляешь мне другого выбора, уважаемый, ну да ладно, нет времени искать другую лодку. Я согласен.

Старейшина хмыкнул, взял наши монеты и махнул рукой в сторону самой большой лодки.

— Берите её. Только вёсла почините, они гнилые.

Мы загрузили припасы, уложили мешки с оружием на дно, прикрыли их своими пожитками и сухой травой, затем купили новые вёсла, на что и рассчитывал хитрый старейшина, после чего отчалили.

Река Нью-Ривер оказалась мутной и неширокой, с низкими илистыми берегами, поросшими мангровыми деревьями. Мы работали веслами по очереди, меняясь каждые два часа. Пабло и Педро оказались не очень умелыми гребцами — сельва отучила их управляться с любым плавсредством, поэтому мы плыли излишне медленно и осторожно. Я сидел на корме, изредка подправляя курс шестом, и вглядывался вперёд, туда, где зелень постепенно редела, уступая место болотам и открытой воде.

На второй день мы встретили плоскодонку с лесорубами: трое белых, сидевших в ней рядком. Грязные, вонючие, заросшие косматыми бородами, с топорами и длинными шестами, они окликнули нас по-английски, я ответил на ломаной смеси испанского и английского, кивая на мешки.

— Охота. Торгуем. Едем в порт, — и кинул им в подарок хмельной напиток из переброженной кукурузы, что взял с собой на всякий случай.

Они обрадовались, радостно замахали нам руками и проплыли мимо. Больше мы никого не встречали, ночуя в подходящих для высадки местах, неся поочерёдно дежурство.

К вечеру четвёртого дня показались огни. Белиз-Таун рос на горизонте как грязное пятно, и постепенно стали различимы деревянные, разбросанные по берегу дома, причалы, мачты шхун и пароходов. Мы пристали к окраинному пирсу, где пахло смолой и тухлой рыбой, и я впервые за много дней выдохнул спокойнее.

— Мы на месте, — сказал я Пабло. — Теперь ищем корабль до Прогрессо или Кампече, стараясь не привлекать внимания.

Пабло кивнул и сплюнул в воду.

— Сеньор, а вы придумали, кем быть?

— Торговцем из Панамы, — ответил я, закидывая мешок на плечо. — Собирателем шкур. Ружьё для дичи, дробовик для неё же, и вообще, я бродяга, охотник до удачи. А это, — я хлопнул по кобуре под рубахой, — просто для понтов, потому что я хожу в опасные места, где много диких обезьян.

Пабло с Педро молча переглянулись, покачали головами и пошли вслед за мной искать, кому можно продать лодку, на которой мы приплыли. Это оказалось нелегко, и пришлось отплыть на ней в какие-то трущобы, но я не унывал, при всяком удобном или неудобном случае показывая свою кобуру с револьвером.

Да и втроём особо опасаться некого, окромя полиции, но в тех районах, где мы шарахались, стражей порядка не наблюдалось. Народ здесь жил хоть и нервный, но зато понимающий, и при виде дробовика быстро соображал, что ссориться — это очень плохо, и лучше жить в дружбе. Потому как лучше жить, чем гнить в сточной канаве с простреленной картечью башкой.

Не знаю, я плохо владел местным наречием, но видимо моя заросшая густой щетиной физиономия и очень добрые глаза напоминали каждому, из говоривших со мной, о бренности его существования и легко развязывали язык. Тем более, в случае правильного ответа я одаривал страждущих мелкой серебряной монетой. Потому как следовал правилу, что хорошая монета и заряженный револьвер делают больше, чем просто доброе слово.

В конце концов, я отдал лодку практически даром, в обмен на то, что меня сведут с людьми, которые помогут сесть на нужный пароход и не станут интересоваться ни моим прошлым, ни моим будущим. Что меня полностью устраивало.

Получив проводника, мы двинулись в сторону города, смешавшись с вечерней толпой носильщиков, матросов и рыбаков. На нас никто не обращал внимания, в Белиз-Тауне каждый занят своим делом, и чужие здесь никого не удивляют.

Проводник оказался низкорослым метисом с хитрыми глазами и вечным окурком в зубах. Он вёл нас по узким улочкам, где дома стояли прямо на сваях, а под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью и рыбьей чешуёй. Мы прошли мимо открытых складов, где пахло копрой и красным деревом, мимо питейных заведений, откуда доносились пьяные крики на смеси английского, испанского и карибского креольского.

— Здесь, — сказал проводник, останавливаясь у обшарпанного деревянного дома с вывеской, на которой было выведено: «Agente Marítimo — Señor Diego».

Он постучал условным стуком: три удара, пауза, два, и дверь приоткрылась. Из щели выглянула физиономия с огромными усами и одним глазом, второй был закрыт чёрной повязкой.

— Ты кого привёл, Чинчо? — спросил одноглазый на ломаном испанском.

— Панамского торговца, — ответил проводник. — Платит серебром и не лезет в чужие дела.

Дверь открылась шире. Одноглазый окинул нас взглядом, задержался на моём мешке и, видимо, что-то прикинув, кивнул.

— Заходите.

Внутри оказалось темно, пахло сыростью, табаком и старыми бумагами. На столе горела керосиновая лампа, при свете которой я разглядел нехитрую обстановку: стулья, карта побережья на стене, несколько ящиков с книгами.

— Меня зовут сеньор Диего, — сказал одноглазый, усаживаясь за стол. — Я помогаю людям попасть туда, куда они хотят, без лишних вопросов. Куда держите путь?

— Прогрессо или Кампече. Мне не важно, — ответил я, бросая на стол золотую монету. — Главное, чтобы быстро и без документов.

Он взял монету, поднёс к свету, пощупал, усмехнулся и убрал в карман.

— Для начала хватит. Послезавтра утром отходит шхуна «Ла-Бриса» под мексиканским флагом. Её капитан мой старый друг, везёт всякий хлам в Прогрессо. Возьмёт вас на борт как грузчиков, не в каютах, конечно, но и не в трюме. Ружья спрячете в моём складе до отплытия и получите их уже на борту.

— А плата?

— С каждого по пять песо, и никаких вопросов о том, что вы везёте на продажу. У капитана свои дела.

Я достал ещё одну монету и положил поверх стола.

— Двадцать за всех, — сказал я. — Если завтра вечером мы уже окажемся на шхуне, а не послезавтра утром.