Матадор

Она протянула руки, и я отдал ей дочь. Ишчель прижала девочку к груди, и та сразу затихла, прильнув к материнскому теплу.

— Она научится говорить на двух языках, — сказала Ишчель. — На языке отца и на языке матери, и будет сильной, как воин.

— Как её мать, — усмехнулся я и поцеловал жену в лоб.

Вождь Кан-Хой-Читам заглянул в дом, узнал, что родилась девочка, и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Девочка — это будущие воины для наших сыновей. Пусть растёт здоровой.

Он ушёл, и мы остались втроём: я, Ишчель и маленькая Мария, завёрнутая в специально сделанные лично мною пелёнки, ведь индейцы не знали, что это и как ими пользоваться.

Через несколько дней, по обычаю майя, мы провели обряд наречения. Жрец Иш-Мас окропил девочку водой с лепестками цветов, прочитал заклинания и дал ей второе имя — Иш-Мария-Кан, что значило «Мария, дочь неба». Я не возражал. Пусть у неё будет два имени: одно для моего мира, другое для её.

Кан Эк принёс мне на ладони горсть кукурузных зёрен и сказал.

— Брось их в огонь. Это для того, чтобы она никогда не знала голода.

Я бросил, зёрна вспыхнули, и старый воин одобрительно хмыкнул.

Я смотрел на дочь и думал о том, что у неё, возможно, окажется совсем другая жизнь. Лет до десяти она будет расти здесь, под пологом джунглей, и знать только сельву, реку и любовь своих родителей. Может, это и есть то самое счастье, которого я так долго искал.

Но счастье, как и всё хорошее, заканчивается слишком быстро. Война в сельве шла полным ходом, и всё труднее было понять, кто с кем воевал и в чьём союзе находился. Несмотря на мои попытки связаться с Вальядолидом, получалось это плохо. Пару раз я смог отправить весточки падре, а получил от него только одну, что неудивительно.

В голову закрадывались разные мысли, в том числе и плохие, о том, что у меня нет больше асьенды, теперь она принадлежит церкви. А с другой стороны, какая мне разница, если я закрыл себя в сельве и вырваться отсюда окажется очень большой удачей. Да и вообще, на слишком многое уже завязался, пока я нужен церкви, они помогают мне, а когда перестану быть им полезным, то… то они уберут меня. Всё просто. Поэтому всерьёз я ни на какую помощь не рассчитывал, а имевшиеся у меня деньги тратил на покупку продовольствия и оружия.

Я даже смог договориться с контрабандистами, заключив с ними перемирие или, проще говоря, пакт о ненападении. Я, со своей стороны, не нападал на их караваны с оружием или на их дровосеков, а они продавали мне оружие. Именно мне, а не Верховному вождю, так как деньги я платил свои и искал другие возможности для покупки оружия. Впрочем, винтовок хватало, а вот боеприпасы к ним взять в сельве было неоткуда, кроме как купить.

Ближайшая цель моя казалась простой, как три копейки: взять власть в сельве, чтобы потом подмять под себя индейцев-крусоб, а затем выставить условия уже собственно Мексике. Но с этим всё окажется намного сложнее, и интрига, если таковая случится, всегда пойдет на грани фола, поэтому я делал всё для того, чтобы усилить ишканхи и ослабить крусоб, но не так, чтобы они уж совсем проиграли, воюя на два фронта. Это уже ни к чему. Мне ещё другие проблемы нужно решить за это время, и я их решу обязательно.

А пока я постепенно создавал небольшие боевые группы, сходные с пятёрками и боевыми тройками, для войны в джунглях, а чтобы заставить крусоб пойти именно на мои условия, придумал одну весьма наглядную для них вещь.

Я приказал своим людям не убивать пленных крусоб на месте, а приводить их в селение живыми. Сначала они не поняли, зачем это нужно, но я объяснил, что мёртвый враг — это всего лишь труп, который разлагается в джунглях и о котором через день забывают. А живой пленник, если с ним обойтись правильно, становится посланием.

Я выбрал трёх самых крепких и самых напуганных из тех, кого мы захватили в последней стычке. Им вырезали на спинах знак ишканхи, тот самый, что я видел на тотемных столбах в селении, но не глубоко, чтобы они не истекли кровью, а потом отпустили на все четыре стороны, предварительно накормив и дав воды.

— Идите, — сказал я через переводчика-индейца, — и расскажите своим, что видели. Скажите, что Барра-Юм не убивает тех, кто сдаётся. Но тех, кто продолжает воевать, он будет сжигать на кострах. И не просто сжигать, а сжигать перед лицом их женщин и детей, чтобы те запомнили, как выглядит огонь, который пожирает гордых воинов.

Моя тактика не сразу, но принесла свои плоды: через неделю в наше селение пришли двое индейцев из вражеского племени и попросили перемирия. Я принял их, угостил какао и объявил, что ишканхи не воюют с теми, кто не воюет против них. Если крусоб перестанут нападать на наши селения и станут пропускать наши отряды через свою территорию, мы не тронем их женщин и детей.

Это была уловка, и я знал, что крусоб тоже это понимают. Но война в джунглях — это не битва армий, а битва нервов: кто дольше выдержит и не сломается первым.

А пока я продолжал расширять зону влияния. Мы заключили союз ещё с двумя племенами, и теперь под моим командованием находилось почти триста воинов, немного для армии, но достаточно для ведения партизанской войны. Мои пятёрки и тройки действовали как ножи: быстро, тихо, смертоносно. Они нападали на отряды крусоб, уходили в чащу и исчезали, оставляя после себя только трупы.

Падре Антонио сейчас находился страшно далеко от меня и мало что знал обо мне или вообще ничего не знал, слишком большие расстояния и мало возможностей отправить весточку. Он ждал, когда я вернусь к делу Эванса, но я не торопился. У меня сейчас имелись жена, дочь, племя, которое начало считать меня своим. Я впервые за долгие годы чувствовал себя не беглецом, а человеком, который строит что-то своё.

Но я знал, что скоро это закончится: слишком много нитей вели ко мне, и когда они сойдутся в одной точке, мне придётся выбирать: либо сельва и семья, либо будущее, которое тянет меня вперёд, а не прозябать здесь, в джунглях. Джунгли я воспринимал как далёкий гарнизон, где приехавший лейтенант начинает свою долгую карьеру, стремясь стать генералом. Генералом Карамба, гм.

А пока я сидел у костра, держал на коленях спящую Марию и слушал, как Ишчель поёт колыбельную на языке майя. Я думал о том, что война в джунглях — это не только смерть и кровь, это ещё и жизнь, которая продолжается вопреки всему, жизнь не на жизнь, а насмерть, такие уж здесь правила.