Страница 22 из 62
Гарь, жар и закрытое пространство — и что-то в теле узнало это раньше, чем голова успела сказать нет. Как будто открылась дверь, которой не должно было существовать.
Я остановилась.
— Алисия.
Голос Корелли — где-то рядом, далеко.
Темнота. Не та которая снаружи — изнутри. Замкнутая. Жар со всех сторон — не спереди, не сзади, отовсюду сразу, как будто пространство само стало горячим. И я маленькая. Это было первое что пришло — ощущение. Тело знало, что оно маленькое. Знало это в каждой кости.
— Алисия. Смотри на меня.
Я не могла смотреть на него. Смотрела туда, в то место, которого не было в этом складе, которое было где-то ещё, двадцать лет назад или вчера. Время не имело значения, тело не знает времени, тело знает только то, что это было и что было больно.
Смех.
Скрипучий — не как скрип двери, как скрип изнутри, как что-то надламывается. Мужской. В нём было то, что бывает у людей, которым нравится чужая боль.
— Нет, — произнесла я.
Или думала, что произнесла. Или это было тогда.
Жар усилился.
Боль пришла без источника — не там, не здесь, везде
— Отпустите, — сказала я.
Чужой голос. Слишком высокий. Слишком тонкий.
Или мой, но только другой. Той, которой я была, когда была маленькой и не знала что это значит.
— Не надо. Пожалуйста. Не надо.
Откуда-то издалека — сквозь смех, сквозь жар — другой голос. Тоже мужской. Но другой. Молодой. Без скрипа.
Малышка.
Открой глаза.
Я не знала этого голоса. Он не принадлежал этому месту. Он был как трещина в стене — через которую идёт свет.
Малышка. Открой глаза.
— Помогите мне.
Я не слышала себя, тихо, почти без голоса. Не Алисии Валенсиано. Не Элис Грейсон.
Кого-то другого. Той, которая не умела ещё.
Холод ударил резко.
Воздух — уличный, мокрый, вошёл в лёгкие как что-то твёрдое. Я кашляла. Руки под моими коленями и плечами. Движение. Меня несли. Асфальт под ногами Корелли. Небо серое, низкое, без просвета.
Он поставил меня на ящик у стены. Руки убрал. Отступил на шаг.
Смотрел на меня.
Я смотрела на него.
Лицо непроницаемое. Почти. В глазах что-то было — острое и быстрое, как мысль, которую не додумываешь до конца. Промелькнуло. Исчезло.
Позади нас из бокового выхода выходили рабочие — кашляли, переговаривались, кто-то тащил брезентовое ведро. Огонь уже гасили — я слышала шипение воды о горячее дерево.
Один из рабочих подбежал с кружкой. Поставил рядом на ящик. Я взяла обеими руками.
Пила.
Холодная вода по горлу — это было настоящим. Асфальт под каблуками — настоящий. Небо — настоящее. Ноябрь, Саут-Сайд, склад с горящими деревянными ящиками.
Я здесь.
Я Алисия. Двадцать восемь. Настоящая.
Кружка в руках дрожала. Я поставила её обратно на ящик.
Корелли молчал. Стоял в двух шагах и смотрел на меня. Просто смотрел, как смотрят, когда не знают ещё что делать с тем, что видели.
— Что это было?
Голос ровный. Деловой.
— Не знаю. Иногда бывает. — Пауза. — Как тогда в кабинете. С коньяком.
Что-то в нём работало — не снаружи, внутри. Мысль, которую он не додумал. Я видела, как она там есть и как он её не трогает. Кладёт в сторону. Накрывает.
Потом его лицо закрылось.
Полностью.
— Рико, — сказал он не оборачиваясь.
Рико возник из-за плеча.
— Машину к боковому выходу.
Корелли застегнул пуговицу пальто. Посмотрел на склад, дыма уже почти не было, рабочие входили обратно, кто-то смеялся.
— Гроссбух закончишь завтра. Сегодня хватит.
Он пошёл к боковому выходу.
Я смотрела на его спину.
Вода в кружке рядом была почти допита. Небо всё такое же серое. Я чувствовала, как возвращается собственное тело — кусками, неохотно, как возвращается чувствительность в отлежавшую руку. Сначала холод. Потом мокрый асфальт под каблуками. Потом колье — холодный камень между ключицами.
Я взяла кружку. Допила.
Ноги держали.
В машине он сидел у окна и смотрел на улицу.
Я у другого окна.
Мы не разговаривали. Я думала о голосе.
Не о скрипучем. О другом. Молодом. Малышка, открой глаза — я прокрутила это снова, очень тихо, в той части головы, где никто не слышит. Голос, которого не должно было быть в той темноте.
Кто говорил это.
Я не знала. Пыталась найти лицо — не нашла. Пыталась найти имя — не нашла. Только голос. И намерение помочь.
Я убрала это. Закрыла в папку.
Корелли у окна не шевелился. Я смотрела на его отражение в стекле — профиль, линия скулы, сжатая челюсть, нахмуренные брови.
Мы поехали домой.
Вечером я позвонила Тому из будки на углу.
Не с той, что была у старой квартиры. Новая, три квартала пешком по мокрому тротуару. Я запомнила маршрут ещё в первый день.
Трубку он взял на втором гудке.
— Слушаю.
— Это я.
Пауза. Короткая.
— Ты как?
Я думала — как отвечать на такой вопрос. Как бухгалтер. Как агент. Не как человек которого час назад несли на руках из горящего склада, потому что тело решило вспомнить то, чего не должно помнить.
— Нормально. Есть информация.
— Слушаю.
Я говорила ровно — склад, адрес, маршрут, приблизительный объём. Двадцать три человека в одну смену. Химик с бывшего Анхойзер-Буш. Три объекта в городе, четвёртый, новый, в январе. Тупиковая улица, выезд на Рэндольф через три квартала.
Том записывал. Я слышала карандаш по бумаге.
— Что-то ещё?
Я думала о гроссбухе. О двух платежах за октябрь которые шли мимо. Об отметках карандашом.
— Нет. Пока всё.
Пауза.
— Элис.
— Да.
Молчание. Я знала, что он хочет спросить. Не спросил.
— Будь осторожна.
— Всегда.
Я повесила трубку.
За стеклом шёл дождь. Огни расплывались в мокрых кругах.
Я вышла.
Квартира встретила темнотой и тишиной.
Я не включала свет — сняла пальто, прошла к окну. Встала. Смотрела на огни внизу.
Где-то подо мной — кабинет. Шаги. Телефон. Иногда голоса — неразборчивые, деловые. Потом тишина.
Я думала о том, как он нёс меня.
Руки под коленями и плечами. Быстро, без колебания. Он не остановился чтобы решить. Просто взял и вынес.
И то как поставил меня на ящик и отступил.
И то как его лицо закрылось.
Что было до того, как закрылось — я видела. Что-то острое. Мысль, которую он не разрешил себе трогать.
Малышка, открой глаза.