Страница 36 из 74
— Сто сорок при норме шестьдесят! — Денисов повысил голос. — Амплитуда не падает! Оболочка истончается! Одиннадцать процентов!
Буферный уходил в контур и грелся там, не успевая снять тепло. Свечение под рёбрами стало ярче. Эфирограф пищал уже без пауз.
Стандартный протокол не работал. На охлаждение у нас не хватало ни раствора, ни времени.
Решение пришло из прошлой жизни. В Госпитале при аренах перегретые боевые Ядра спасали сбросом давления. Метод старый и рисковый. Я делал это дважды. Обе собаки выжили.
— Меняем план, — сказал я. — Охлаждение не успевает. Стравливаем давление. Смолина, одиннадцатый микроскальпель. Кирилл, глаза на амплитуду, доклад каждые пять секунд.
— Что вы соб… — начала Смолина и осеклась. — Поняла. Одиннадцатый.
Клапан сброса сидел в глубине контурного узла. Размером с фасолину, спёкшийся, залитый намертво форсажем. Чинить его было некогда. Его следовало надсечь.
Держи руки, Покровский.
Резать следовало по касательной и строго вниз. Надсечёшь глубже, клапан оторвёт потоком, и выброс станет неуправляемым. Возьмёшь угол на себя, струя пойдёт в лицо оператору, и оперировать дальше будет некому.
Лепесток клапана я надсёк на треть, одним движением, по касательной. Выброс пошёл сразу, струя перегретого эфира ушла из надсечки вниз, в отводы операционного стола. Ради этих отводов я и брал стол на аукционе, переплатив за них треть цены. Сегодня они окупились.
По металлу пробежали искры статики. Над головой, в лампе щелкнуло.
Свечение под рёбрами начало гаснуть.
Пёс сделал глубокий вдох, полной грудью. Первый нормальный вдох за час.
— Амплитуда падает, — Денисов выдохнул и продолжил уже спокойно: — Семьдесят пять. Шестьдесят восемь. В зелёной зоне. Оболочка стабильна.
[Состояние: стабильное |
Целостность оболочки Ядра: 11% |
Регенерация: активна]
Дальше пошла рутина. Промыть контур, ушить каналы в обратном порядке, закрыть доступ, повязка. Через сорок минут пса перекатили в послеоперационную палату нового крыла. Первого пациента это крыло получило раньше собственной лицензии.
Смолина повесила инфузомат, выставила скорость и осталась при пациенте. Пёс спал. Свечения под рёбрами больше не было, грудь поднималась ровно, температура по браслету шла вниз, десятая за десятой. Пуховик от стеклянной двери проводил каталку взглядом и вернулся на пост, его смена тоже закончилась.
А я снял перчатки и пошёл в холл.
Валерий сидел на банкетке. Рядом стоял стакан воды, в холле пахло валерьянкой. При виде меня он вскочил.
— Жить будет, — сказал я. — Оставим в стационаре на трое суток. Одно условие — об этой операции вы молчите. Иначе я оформлю заключение о незаконном использовании боевой химии на питомце, и к вам приедет полиция. Понятно?
Валерий часто закивал, кивал заметно дольше необходимого.
— А он… будет как раньше? — спросил он, когда закончил кивать. — Ну, сопряжение, тренировки…
— Будет лучше, чем раньше, если забудете слово «форсаж». Ядру нужен месяц покоя, потом приведёте на контроль. И тренировочный ошейник смените, он для него слишком тяжёлый.
Я выдержал паузу, внимательно смотря в глаза хозяина питомца.
— Всё это будет написано в выписке.
Любовь Степановна отозвала меня к стойке и понизила голос до заговорщицкого.
— А в услугах-то мне что писать? Провести по кассе «Резекцию Ядра третьего уровня»? Так завтра ГосВетНадзор с полицией прибежит!
Вопрос был законный. За операцию, которой не было, нельзя пробить чек на её настоящую цену.
— Выпиши ему «Первичный осмотр» и «Усиленную обработку от блох», — я потёр переносицу. — И пусть пожертвует в наш фонд, на корм подопечным. Наличными.
— Осмотр восемьсот, блохи усиленные полторы, — подсчитала она мгновенно. — Итого две триста. Та хоспади, доктор, за спасение от взрыва. Дёшево мы себя ценим.
Дешёво. Но больше с него взять у меня совесть не позволяла. Всё-таки лицензии у нас не было и такие операции мы проводить не могли.
Перед уходом Валерий попросился посмотреть на пса. Я подвёл его к стеклу палаты, дальше стекла не пустил. Он постоял, посмотрел на спящего зверя, на трубку инфузомата, и лицо у него впервые за это время стало осмысленным.
— Я же его щенком с рук брал, — сказал он,. — он у меня первый.
— Вот и берегите первого. Форсаж, стимуляторы, добавки из интернета, всё это забыть. У него своих резервов на три ваших форсажа, просто нужно время.
Валерий ушёл через двадцать минут. Я стоял у стойки и понимал простую вещь, долго мы так не протянем. Хирургия у нас третьей категории и выше, касса второй, и однажды этот зазор заметит кто-нибудь посторонний.
В ординаторской я налил кофе, но выпить его горячим не успел.
Смолина вошла первой, ещё в хирургическом костюме, только сняла шапочку. Денисов за ней, с тонкой папкой в руках. По тому, как они вошли вдвоём и одновременно, я понял, что разговор у них согласован заранее.
— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина, — мы умеем это делать. У нас есть оборудование. Нам нельзя простаивать из-за отсутствия нужного штампа.
Я это и сам понимал, потому и занимался лицензией.
— Стол с эфирными отводами. Эфирограф. Операционная, собранная под третью категорию, — она перечисляла ровным голосом, — всё это сегодня работало. По бумагам всего этого не существует.
— Я сегодня чуть не поседел, просчитывая юридические риски, пока вы его резали, — Денисов положил папку на стол, — незаконная медицинская деятельность вне категории, раз. Кассовое несоответствие, два. Нам нужна расширенная лицензия. Иначе нас посадят.
Правы были оба, она про руки, он про бумаги. Они остались на уровне пет-пункта, и сегодняшняя операция показала этот разрыв наглядно.
— Кирилл, — сказал я. — С завтрашнего дня это твоя главная задача. Продолжай этим заниматься. Нам нужен статус Большой Клиники.
Денисов забрал папку со стола и впервые за день расправил плечи.
— Продолжу с реестром лицензионных требований. Он у меня, кстати, уже отложен.
Я не удивился. У Денисова отложено многое.
Они ушли, а я допил кофе и вспомнил, что утренний совет мы так и не закрыли. План лаборатории остался у Ксюши недодуманным, зал, пост, коридор, зелёная лампа и никакого адреса… Стоило вернуться и довести мысль, пока день не занял меня новыми вызовами.