Страница 77 из 198
Алина лежала, тяжело дыша, её волосы спутались на подушке, словно терновый венец. В глазах пылали голод, ярость и понимание.
Я ухмыльнулся. Порочно.
Попробуй снова бросить мне вызов — вот что говорила эта ухмылка.
— Что ещё ты хотела бы узнать? — спросил я медовым голосом. — Какой ещё мрачный секрет ты так отчаянно хочешь из меня вытянуть… раз уж история моего рождения отныне под запретом?
Она облизнула окровавленную губу и встретила мой взгляд с чем-то диким во взоре — словно лисица, угодившая в капкан, истекающая кровью, но всё ещё улыбающаяся.
— Расскажи мне ещё о моём отце, — сказала она. — Расскажи о Матиасе.
Одно упоминание Матиаса заставило моё сердце сорваться с привычного ритма.
— Для меня он всегда был больше чем другом, — напряжённо произнёс я. — Он был учителем — тем, кому я подражал, кого уважал. Какое-то время я верил, что он единственный мужчина, который по-настоящему меня понимает.
Я замешкался, уже чувствуя, как в груди поднимается боль.
— Когда я убил его, в моей душе осталась пустота, которую невозможно было заполнить.
Я выдохнул.
— Но он предал меня. Поэтому в конце концов… я был рад, что оборвал его жизнь.
— Что он сделал? — с любопытством спросила Алина.
Несколько мгновений я просто смотрел на неё, и моё молчание повисло между нами тяжёлым грузом.
Мне хотелось рассказать ей, что её отец никогда не был тем героем, каким она его считала. Но я не мог. Пока нет. Я знал, какая буря поднимется внутри неё — растерянность, ярость. Она ещё не была к этому готова.
Поэтому вместо этого я рассказал ей кое-что другое.
Не всю правду — лишь ту её часть, которую я мог вынести, произнеся вслух.
— Была одна женщина, — сказал я.
Зара. Её имя вспыхнуло в моих мыслях, словно спичка, поднесённая к сухому хворосту. Моя единственная настоящая любовь. Мой первый шаг в погибель. Единственная, кто когда-либо видел меня таким, каким я был на самом деле, и не отшатнулся.
Я говорил бесстрастно, отстранённо, даже когда горе полосовало стены, возведённые мной вокруг памяти о ней.
— Она была одной из учениц Матиаса, — продолжил я ровным голосом. — Но она отличалась от остальных. Мрачная. Опасная. Смертоносная. Между нами существовала противоестественная связь — извращённая, всепоглощающая. Мы постоянно доводили друг друга до предела. Вечно соперничали, вечно жаждали всё больше крови, всё больше власти.
Я замолчал и выдохнул, но дыхание дрогнуло под тяжестью всего, чего я не собирался говорить.
Зара была для меня гораздо большим. Несравнимо большим. Но этой правды я не мог отдать Алине.
Воспоминания о Заре, о том, что мы создали вместе, — о том, что потеряли, — всё ещё оставались слишком свежей и священной раной. Сама мысль о том, чтобы обнажить перед Алиной эту часть себя, рассказать ей о Заре и наших детях, казалась непростительным предательством. Поэтому я дал Алине ту версию истории, с которой она могла справиться, — лишь поверхность, кровь и огонь, но не любовь, не боль, не смех моих детей, который я до сих пор слышал во сне.
— Она дополняла меня, — сказал я вместо этого. — Я сказал Матиасу, что она моя. А я — её.
Алина издала низкое, гортанное рычание.
Я повернулся и встретился с ней взглядом — лёд столкнулся с огнём.
— И где теперь эта твоя любовница? — выплюнула она, и голос сочился ядом. — Мне нужно её убить?
Ревность настолько пропитала каждое её слово, что я почти ощущал её вкус.
Она была в ярости. Собственница. Моя.
Я едва не улыбнулся.
Алина ревновала к воспоминанию.
К Заре — призраку, о котором я не мог говорить и от которого не мог избавиться.
— Твой отец позаботился о ней, — ровно произнёс я.
Алина напряглась. Её дыхание сбилось от ярости, которую она едва сдерживала.
— Что ты имеешь в виду? — потребовала она.
Я впился в неё острым, словно лезвие бритвы, взглядом. Им можно было резать сталь, и сейчас я хотел, чтобы она это почувствовала.
— Я сказал твоему отцу, что она моя, — произнёс я тихо и смертоносно. — И если бы существовал хоть какой-то способ снова быть с ней, я бы им воспользовался. Каждый грёбаный раз. Отпустить её было не моим выбором — меня насильно обрекли на это безумие. Любовь превратила мой мозг в воду. Она свела меня с ума.
Каждое слово рассекало воздух между нами, словно осколок шрапнели.
Кулаки Алины сжались по бокам. Её взгляд пылал.
— Как её зовут? — потребовала она, и в её голосе звучала злость — и что-то ещё. Что-то обнажённое, ломающееся изнутри.
Я вскинул подбородок, упрямо стиснув челюсти.
— Это имя никогда не сорвётся с моих губ, — холодно ответил я. Мой голос обрушился на неё порывом арктического ветра — достаточно острым, чтобы резать, достаточно холодным, чтобы обжигать.
Её глаза вспыхнули яростью. Всё тело напряглось.
— Ты этим словно вгоняешь кол мне в сердце, — прошипела она. — Ты говоришь о ней так, будто она до сих пор тобой владеет, а я, значит, должна молчать и глотать куски твоего прошлого, стараясь ими не подавиться.
Она покачала головой, глаза наполнились слезами, но ни одна не пролилась.
— Бальтазар, ты меня убиваешь.
А затем её голос превратился в клинки.
— Я больше не хочу слышать о ней ни слова. Мне плевать, что она для тебя значила. Я хочу, чтобы ты похоронил её. Чтобы благословил нас. Теперь убийцы — мы. Мы — настоящее. Ты и я.
Мои губы растянулись в тёмной, злобной улыбке.
— Я буду говорить о ней, если, блядь, захочу, — прорычал я. — Твой отец знал, насколько глубоки были мои чувства к ней. Он знал. И всё равно решил, что сможет её отнять. И он её отнял.
Алина застыла.
Кровь вскипела в жилах, когда старая ярость вырвалась из могилы, которую я так долго пытался держать запечатанной.
— Он был с ней. За моей спиной. Ничего мне не сказал. Лгал прямо в лицо. А потом однажды… я нашёл их.
Я рассмеялся — пустым смехом, рождённым на грани безумия.
— Я потерял контроль. Боги, как же я её любил. Но это не имело значения. В конце концов у меня отняли всё.
Тишина обрушилась, словно могильная плита.
Мои слова повисли между нами, тяжёлые, словно мертвецы.
А затем из этой тишины вновь зазвучал мой голос — пустой, преследуемый призраками прошлого, от которых мне никогда не удавалось убежать.