Порочные любовники времени

Его тепло окутывало меня, и казалось, будто я ждала этого мгновения всю свою жизнь. Между нами всегда было именно так — сколько бы раз это ни происходило, каждый раз ощущался как первый.

Жар его кожи у моей посылал по телу волны наслаждения. Его руки запутались в моих растрёпанных волосах, притягивая меня ближе, и наши губы встретились в поцелуе, испепелявшем всё вокруг. От каждого его прикосновения вспыхивал каждый сантиметр моего тела, и мы полностью отдались друг другу, безрассудно и самозабвенно исследуя тела друг друга.

Под звёздами он шептал мне нежные слова, от которых сердце трепетало, а душа воспаряла. Вместе мы достигали новых высот страсти и любви, теряясь в мире, где ничто не могло до нас добраться, где ничто больше не имело значения.

Ночь тянулась, а я понимала, что никогда не хочу покидать это мгновение, никогда не хочу отпускать его. Я хотела жить дико и свободно, навечно запутавшись в его объятиях.

Но солнце всегда всходило. А вместе с ним возвращалась и жизнь, которой мне полагалось жить.

Мои родители всё ещё надеялись, что я последую традиционным путём — брак, материнство, жизнь в тихом повиновении. От одной этой мысли по коже ползли мурашки от отвращения. Я мечтала о другом — о Бальтазаре, о будущем, которое принадлежало бы только нам.

И всякий раз, когда они говорили о детях, долге и наследии, внутри меня пульсировала жажда бунта.

Потому что я не хотела той любви, которую они для меня выбрали.

Я хотела его.

Сердце бешено колотилось, когда я промчалась через поросшее травой поле и проскользнула в дом через заднюю дверь. Я даже не остановилась, чтобы перевести дыхание. Ворвалась на кухню, и от одного моего взгляда кухарка отшатнулась. Краска схлынула с её лица.

Она помнила моё предупреждение — и цену, которую заплатит, если хоть словом обмолвится о моих полуночных исчезновениях с Бальтазаром.

Я кралась вверх по лестнице, осторожно и бесшумно ступая на каждую ступеньку и изо всех сил стараясь не разбудить родителей. Когда я приоткрыла дверь своей комнаты, дерево предательски застонало. Пульс оглушительно стучал в ушах. Всего один неверный шаг мог раскрыть всё.

Внутри всё оставалось нетронутым. Сквозь стены доносились тихий шелест одеял и редкий храп. Я осторожно закрыла дверь и на цыпочках направилась к кровати, каждое движение было отточенным, выверенным.

Когда я наконец рухнула на матрас, с губ сорвался тихий, торжествующий смех. У меня снова получилось. Пять лет я ускользала из дома и возвращалась обратно словно тень, утоляя свою жажду Бальтазара прямо под носом у тех, кто считал, что распоряжается моей судьбой. И ни разу меня не поймали.

Я лежала, сердце бешено колотилось, кровь гудела в венах. Хаос, который он пробуждал во мне, пульсировал под кожей словно молния. Это опьяняло — восхитительное, опасное чувство свободы, питавшее кипящую внутри меня тьму.

Всё ещё тяжело дыша, я потянулась за дневником. Перевернулась на живот, открыла чернильницу и коснулась пером пергамента.

Дорогой дневник,

Я уже много лет с Бальтазаром. Он столь же притягателен, сколь и непостижим. Тайна, окружающая его, лишь сильнее разжигает моё желание. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему его понять… но, боги, как же я этого хочу. Я хочу разгадать его целиком — разум, тело, душу.

Я писала, пока не закончились чернила, изливая на страницы этой книги каждую тайну, каждое желание. Когда писать больше не было сил, я отложила дневник, поднялась с кровати и совершила утренние омовения.

К тому времени, как я спустилась к завтраку, на моём лице уже застыло отрепетированное спокойствие послушной дочери.

Но внутри по-прежнему пылал огонь.

И принадлежал он ему.

Первые лучи рассвета пробирались сквозь высокие окна нашего величественного поместья, окрашивая столовую мягким золотом. Длинный стол из красного дерева блестел в утреннем свете, уже заставленный роскошными блюдами. Рядом со стеклянными баночками домашнего варенья, рубиновые и янтарные оттенки которого сияли в лучах солнца, мягко дымились тёплые буханки свежеиспечённого хлеба. Миски с яркими фруктами — спелыми ягодами, ломтиками дыни и инжиром — подобно драгоценностям красовались на серебряных блюдах.

Насыщенный, уютный аромат обжаренных кофейных зёрен витал в воздухе, смешиваясь со сладкими запахами фруктов и хлеба. Это был настоящий пир для чувств — тёплый, роскошный и обманчиво безмятежный.

В очаге весело плясало пламя, отбрасывая тени на каменные стены. Комнату обрамляли богато украшенные гобелены с вышитыми на них древними историями, а над каминной полкой безмолвными часовыми возвышались бесценные картины. Под потолком сверкали серебряные люстры, их грани ловили первые лучи солнца.

Матильда, наша неизменно расторопная служанка, сновала между столом и дверями кухни, привычно и безупречно расставляя тонкий фарфор, аккуратно складывая салфетки и придирчиво поправляя каждое блюдо.

Утро было прекрасным, почти идиллическим. И всё же, когда я заняла своё место за столом, воспоминание о поцелуе Бальтазара всё ещё оставалось на моих губах, словно вкус чего-то запретного и сладкого. Тайну нашей ночи я хранила в груди, как спрятанное пламя. И даже солнечный свет благодаря ему казался немного ярче.

Мама и папа уже сидели за столом, поглощённые утренней газетой.

— Доброе утро, папа, — сказала я, поцеловав его в щёку.

— Доброе утро, Mammina, — добавила я, обойдя стол и поцеловав её в мягкий висок.

— Доброе утро, дорогая, — рассеянно ответила мама, не отрывая глаз от страницы.

А вот папа поднял голову.

Его взгляд встретился с моим и задержался.

— Ты выглядишь весёлой, — произнёс он с подозрением в голосе. В том, как он это сказал, было что-то испытующее, словно он пытался меня проверить. — Ты так радуешься пикнику с лордом Амато? Или дело… в чём-то другом?

При звуке этого имени у меня скрутило живот.

Давиде Амато.

Я запрятала мысли о нём в самый дальний угол сознания, надеясь забыть о неизбежном. Но теперь он снова возник передо мной, словно грозовая туча, собиравшаяся на горизонте, — неотвратимый и угрожающий.

От одной мысли о том, что мне придётся остаться с ним наедине, по коже пробежал холодок отвращения. Но я не могла позволить папе заметить, как от одного имени Давиде меня мутило.

Поэтому я улыбнулась.

Мило. Отрепетированно. Смертоносно.