Страница 33 из 198
Но вместо этого я стояла совершенно неподвижно, сердце бешено колотилось в груди, а тело изнывало от смятения и желания. Что-то в нём — его присутствии, голосе, невероятной притягательности — заворожило меня.
— Ты… хочешь заботиться обо мне? — спросила я, задыхаясь.
— Да, дорогая Алина.
Он поднял руку и лёгким, словно шёпот, прикосновением провёл кончиком пальца вдоль линии моей челюсти. Холодный огонь, вспыхнувший вслед за его прикосновением, едва не лишил меня дыхания.
Позади нас с грохотом распахнулись двери конюшни.
Толпа хлынула наружу, словно прорвавшая плотину вода, — люди переговаривались, ахали, встревоженные голоса сливались в один неразборчивый гул. Я застыла на краю сада, обнажённая, укутанная тенями мужчины, которого не должно было существовать.
Их глаза начали поворачиваться.
В мою сторону.
Шёпот прокатился по толпе, словно дым. Я чувствовала их взгляды — тяжёлые, вопрошающие, некоторые — обвиняющие.
И тогда…
Из конюшни показалась вереница мужчин — мрачных и бледных, несущих на руках безжизненное тело.
Томазо.
Его безжизненное тело держали бережно, словно он всё ещё мог чувствовать их прикосновения.
Голова безвольно склонилась набок, невидящие глаза не мигая смотрели в небо, словно искали там нечто недосягаемое.
Я застыла, не в силах пошевелиться, едва способная дышать.
Горе обрушилось на меня — обнажённое и беспощадное. Перед глазами всё поплыло, грудь свело от беззвучного крика.
Его больше нет.
Его смех, прикосновения, тепло — всё было отнято у меня за одну жестокую ночь.
По щекам текли горячие, неудержимые слёзы. Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать вместе осколки разбитого сердца — хрупкие обломки любви, утраты и вины.
Всего за несколько дней я потеряла двух мужчин.
Два сердца, прикоснувшихся к моему.
Одно — огнём.
Другое — невинностью.
А теперь мир вокруг меня рушился, погружаясь в тишину и шёпот.
Толпа смотрела на меня — застывшая, перешёптывающаяся; люди обменивались подозрительными взглядами и едва скрываемыми гримасами отвращения. Их жалость была отравлена ядом. Их молчание звучало громче криков.
Они знали.
Или думали, что знают.
Проклятие Франческо эхом звучало в моей голове, словно сбывшееся пророчество.
Я была обречена.
Отмечена.
Гнила изнутри от грехов, которые уже не могла исправить.
Раздался голос — звонкий и яростный.
Мария.
Мать Томазо.
Она выступила из толпы, глаза горели горем и жаждой мести.
— Ты согрешила, — обвинила она. — Ты сама навлекла на себя это проклятие. А теперь из-за тебя погиб мой сын. Ты должна искупить свои грехи, грязная шлюха.
Её слова полоснули по моей душе, словно плетью.
Толпа согласно закивала, а их холодные, прищуренные, обвиняющие глаза сомкнулись вокруг меня стеной.
Приговор, от которого не сбежать.
Публичная казнь молчанием и взглядами.
Я всматривалась в их лица, отчаянно ища хотя бы каплю сочувствия, протянутую руку, тихое слово поддержки.
Но не было ничего.
Только осуждение.
Только позор.
Грудь сдавило, словно петлёй. Дыхание участилось, паника расцвела между рёбрами острыми шипами. Ноги грозили подкоситься, и на мгновение мне захотелось сдаться.
Захотелось лечь рядом с Томазо и больше никогда не вставать.
Но тут…
Бальтазар.
Он двинулся словно сама судьба, бесшумно оказавшись у меня за спиной. Его руки обвились вокруг меня с непоколебимой решимостью, заслоняя от кинжалов их взглядов.
Его голос коснулся моего уха.
— Позволь мне отвезти тебя домой, — прошептал он. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Я буду защищать тебя. Буду заботиться о тебе. Давай станем любовниками на веки вечные.
Я повернула голову.
— Вечность — это… очень долго.
Я осмелилась оглянуться через плечо на толпу, которая уже решила, что я виновна. На безжизненное тело, которое теперь будет вечно преследовать меня во снах. На жизнь, которую я разрушила.
Бальтазар взял моё лицо в ладони с такой нежностью, что стало больно.
Его глаза прожигали меня насквозь — два древних, неугасимых уголька, пылающих во тьме.
— Да, — тихо произнёс он. — Но я потрачу каждый отпущенный мне вдох на заботу о тебе. Ты и я, Алина. Связанные сквозь века.
Его прикосновение обжигало мою кожу, оставляя на ней своё клеймо. Оно выжигало страх, вину и ту девушку, которой я когда-то была. А то, что осталось, теперь целиком принадлежало ему.
На краю внутреннего двора ждала его карета, похожая на призрачную колесницу из сна — роскошная, чёрная, блестящая в лунном свете, — убежище среди руин этой ночи.
Он помог мне забраться внутрь, его прикосновения были осторожными, почти благоговейными. Укутал мои плечи бархатом и шептал нежные обещания, которые дымом вились у моего уха.
— Я буду защищать тебя. Всегда. Ничто и никогда не отнимет тебя у меня.
Когда карета тронулась, он обнял меня, баюкая в своём тепле, словно я была чем-то священным. И, возможно, в тот момент так оно и было.
Больше мы не произнесли ни слова. Слова были бессмысленны, когда каждый удар сердца звучал громче любой речи.
Наконец карета замедлила ход.
Вдали показался мой дом, окутанный тенями.
Ни единого огонька.
Ни звука.
Неужели они все умерли?
Сердце ухнуло вниз. Неужели яд, который я подмешала им в еду, оказался слишком сильным? Неужели моё желание исполнилось самым непростительным образом?
Я сидела на краю сиденья, напряжённая, едва дыша. Мой взгляд не отрывался от лица Бальтазара.
— Я не хочу уходить от тебя, — призналась я, и слова дрогнули на губах, словно хрупкие листья на ветру.
— Прощай, — тихо произнёс он. — Пока что.
Он сжал мои ладони, не желая отпускать. Наши пальцы переплелись в неохотном прощании. Его губы в последний раз нашли мои — поцелуй затянулся, словно клятва, пропитанная тоской.
Я спустилась из кареты в ночь, и холод тут же впился в кожу.
В доме царила тишина.
Слишком глубокая.
Я прокралась внутрь, и каждая половица стонала под моими ногами. Сердце колотилось, пока я ждала — прислушивалась.
Но не было ни криков боли. Ни звуков рвоты. Только тишина.
Я поднялась по лестнице.
И вдруг…
Звук.