Страница 17 из 198
От неё исходила невинность — слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза — пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.
Они видели.
Видели меня.
И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.
Стереть с лица земли.
Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, — неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне — дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.
Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.
Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.
А в руке Коры был кинжал.
Кинжал ребёнка.
На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира — знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.
Ожерелье Зары.
Эта священная, хрупкая вещь — последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, — никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.
Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.
Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, — она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.
А затем она метнулась, словно молния.
Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.
— Нет! — проревел я, бросаясь вперёд.
Но было слишком поздно.
Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.
Она исчезла — вырванная из моих рук, отправленная в другое время, в другое место, далеко за пределы моей досягаемости. Её плач растворился в эфире.
Ярость поглотила меня.
Я бросился на Кору и сомкнул руки вокруг её горла. Она колотила меня по груди, кашляла, рыдала, судорожно пыталась вдохнуть под всё сильнее сжимающимися пальцами.
— Теперь ты не сможешь причинить ей вред, — прохрипела она сквозь боль. — Она далеко… в безопасности от твоих жестоких рук.
Слёзы текли по её щекам.
— Однажды, Бальтазар… кто-нибудь убьёт тебя. Свет всегда находит способ победить тьму.
— Вот тут ты ошибаешься, — прорычал я. — Я буду править миром с помощью тьмы.
Я сильнее сжал её тонкую шею. Под моими пальцами с хрустом треснула кость, словно раскалывающийся лёд.
Кора в последний раз посмотрела мне в глаза — умоляюще, с безмерной скорбью. Затем закрыла их, с пугающим смирением принимая свою судьбу.
Хруст.
Её тело обмякло.
А затем — шаги.
Громовые. Стремительные.
— Кора! — рёв Матиаса прокатился по коридору, отражаясь от каменных стен, словно погребальный звон.
Я развернулся на каблуках с хищной ухмылкой, чувствуя, как жажда крови гудит в венах.
Матиас застыл в дверях. Его взгляд сперва упал на безжизненное тело Коры… а затем — на мои окровавленные руки.
— Что ты наделал? — выдохнул он, и ужас в его голосе быстро сменился яростью. — Где моя дочь?
Я склонил голову набок, губы растянулись в презрительной усмешке.
— Почему бы тебе не спросить у своей жены? — Я небрежно указал на неподвижное тело Коры. — Хотя… похоже, для этого уже поздновато.
Матиас взревел и с оглушительной силой врезал кулаком мне в челюсть. Меня отбросило назад, и я проскользил по полу.
К тому моменту, когда я рухнул на камень, он уже держал её на руках, осторожно покачивая, словно она ещё могла проснуться.
— О, моя Кора… моя бедная, милая Кора, — прошептал он, целуя её лицо, руки и всё ещё хранившую остатки тепла кожу.
Затем он повернулся ко мне, и горе в его глазах превратилось в ярость.
— Все эти годы я знал, что ты меня предашь. Я дал тебе второй шанс. И всё равно ты остался лишь жадным до власти, эгоцентричным ублюдком. Клянусь, я отомщу тебе.
Я сел, вытер кровь с губ и оскалился с насмешливым презрением.
— И что ты сделаешь? Попытаешься меня остановить? Всё, что ты построил, сгорит. Твоя школа. Твои ученики. Твоя ханжеская мечта. Я убил твою драгоценную жену — и найду твою дочь. А когда найду, уничтожу последнее, что осталось от твоего наследия.
Внезапно позади него, в коридоре, раздался громкий грохот.
Я посмотрел мимо Матиаса — мимо его мёртвой жены — и увидел пламя.
Горящие балки рухнули на пол, разбрасывая вокруг искры, словно фейерверк. Огонь распространялся быстрее, чем я ожидал.
Чёртов Амир.
Он всё-таки поджёг школу.
Матиас пополз вперёд и вцепился в мои лодыжки, отчаяние исказило его перепачканное копотью лицо.
— Почему? — прохрипел он. — Почему ты так одержим желанием меня уничтожить?
Я вырвал ногу и прорычал:
— Потому что ты уничтожил меня. Ты послал Охотников за временем. Ты убил моих детей. Ты убил Зару. Ты проповедуешь добро, сам прячась во тьме, — ты худший из нас всех.
Матиас уставился на меня безумным взглядом.
— Я не убивал твоих детей! — закричал он. — Я никогда не посылал Охотников за временем!
Пламя с пугающей скоростью рвануло по коридору. Искры сыпались сверху, словно расплавленные слёзы. Густой дым валил с потолка, обвивая нас удушливыми щупальцами.
Всё горело.
Всё рушилось.
И среди пламени два чудовища стояли друг напротив друга — одно цеплялось за руины любви, другое питалось костями мести.
— Я заставлю тебя страдать! — заревел я, и мой голос прогремел сквозь огонь. — Смотри, как твой мир превращается в пепел, поглощённый тьмой и отчаянием. Я стану хозяином этого мира. Я буду править всем!
Коридор вокруг нас полыхал, огонь с жадным шипением пожирал стены. Пламя лизало дверной проём, загибаясь внутрь, словно пальцы самого ада. Дым валил густыми удушливыми клубами, и буря из огня и ярости всё теснее смыкалась вокруг нас.
Матиас закашлялся, всё ещё вцепившись в мои сапоги.