Тьма времени

ОЛИВИЯ

Глава 20

Этот дом уже не раз омывали дожди, но запах всё равно душил меня, пока мы пробирались через его обгоревшие останки. Это был неописуемый смрад — пропитанный несбывшимися мечтами и запахом обугленного запустения.

Прикрыв нос рукой, я осторожно переступала через обгоревшие балки, перевёрнутые предметы мебели с обугленными краями и почерневшие, уже неузнаваемые вещи. Сквозь пустые оконные рамы внутрь свободно лился дневной свет. Листовое стекло, которое когда-то удерживали деревянные переплёты, давно разлетелось по полу. Обломки потолка и крыши были разбросаны повсюду, словно куски древесного угля. Лишь прочная кирпичная стена молча свидетельствовала о постигшей этот дом катастрофе.

Безмолвные слёзы катились по щекам Эмили, пока она наклонялась, чтобы поднять осколок фарфоровой тарелки с маленькой красной розой, теперь испачканной сажей и грязью.

— Мы ели из этих тарелок, — всхлипнув, сказала она.

Затем она наклонилась и подняла металлическую кружку.

— А из неё папа каждое утро пил кофе. Эти проклятые солдаты уничтожили весь наш дом.

— Мне очень жаль, Эмили. Это ужасно.

Я прошла мимо пузатой печи, которая, словно безмолвный страж, стояла среди обугленных развалин. Её тяжёлая металлическая дверца была распахнута, открывая взгляду кучу золы внутри.

— Я просто ужасно злюсь, — сказала Эмили, сжимая кулаки. — Это был наш дом. Папа построил его своими руками. А теперь от него остался один уголь.

— Знаю, Эм, — тихо сказала я, положив руку ей на плечо. — Но, может быть, нам всё ещё удастся найти дневник. Напомни, где именно ты его обнаружила?

— В папином кабинете… или в том, что когда-то было его кабинетом, — ответила Эмили, плотно сжав губы. — Идём за мной.

Она направилась в дальнюю часть дома и прошла через то, что осталось от дверного проёма.

— Здесь папа хранил свои книги, — сказала она, обводя комнату рукой.

Пол был завален обгоревшими деревянными досками, а посреди комнаты, которая когда-то была кабинетом, стоял большой письменный стол, полностью почерневший от огня.

Я начала разбирать доски, внимательно осматривая завалы в поисках хоть чего-то, напоминающего дневник.

Подняв обгоревшие остатки небольшой книги в кожаном переплёте, я спросила:

— Как думаешь, это может быть тот самый дневник?

Я протянула его Эмили.

— Возможно, это тот, который я тогда нашла, — нахмурившись, ответила она. — Но этот слишком сильно обгорел.

Мы обе ещё раз внимательно осмотрели комнату.

И тут мой взгляд зацепился за металлический сейф в углу комнаты. Часть его была завалена обломками дерева, но сам он, похоже, уцелел. Как и пузатая печь в передней комнате, его дверца была приоткрыта.

— Эмили, смотри! У твоего отца был сейф! — Я указала на железный ящик, стоявший в нескольких шагах впереди.

— О! Возможно, именно там он хранил остальные дневники!

Она поспешила через комнату, осторожно переступая через завалы, а я последовала за ней. Когда Эмили потянула за ручку, дверца со скрипом распахнулась. Она достала книгу в кожаном переплёте — местами обгоревшую, но в целом хорошо сохранившуюся.

— Вот, — сказала она, протягивая её мне.

— Думаешь, мне стоит её прочитать? — спросила я, держа дневник так бережно, словно это было священное писание. — Или это будет вторжением в чужую личную жизнь?

— Папы больше нет, — сказала Эмили, осенив себя крестным знамением. — Пришло время раскрыть его тайны. Читай.

Она ободряюще кивнула.

Мои руки слегка дрожали, когда я раскрыла дневник. Следы огня испортили текст внизу каждой страницы, но большая часть записей сохранилась. Положив дневник на крышку сейфа, я начала читать вслух.

12 декабря 1783 года. Война подходит к концу. Я возвращался домой из города, сидя на козлах своей повозки, когда обнаружил женщину. Она была вся в синяках, без сознания, но жива. Она была хрупкого телосложения, поэтому я без труда поднял её и уложил в повозку. Я привёз её к себе домой. Когда она пришла в себя, то испугалась меня. Я снова и снова уверял её, что она в безопасности и не причиню ей вреда, но она всё равно пыталась сбежать. Она совершенно меня не понимала. Она говорила только на языке, который, как я предположил, был итальянским. Со временем я научил её нескольким словам, и она смогла объясняться на ломаном английском. Но даже тогда её было трудно понять. Я ухаживал за ней и позволил ей жить в свободной спальне. Она начала понемногу помогать по дому — готовила и убирала.

20 декабря 1783 года. Она поправляется. Я снова и снова спрашиваю её имя, но она упорно отказывается его назвать. Всё, что мне остаётся, — продолжать поддерживать её и заботиться о ней. Она постоянно повторяет: «Мне нужно найти Джона Джеймса». Снова и снова. Я спросил, её ли это муж, но она не ответила. Лишь сказала: «Он друг. Он знает многое». Я спросил: «Где его можно найти?», но она отказалась отвечать. Должен признаться, меня начинает раздражать её одержимость поисками этого Джона Джеймса и её нежелание рассказать, где его искать. Как я могу ей помочь, если она ничего мне не говорит?

9 января 1784 года. Она по-прежнему не говорит мне своего имени. И всё же… она прекрасна, и я не могу её отпустить. Просто не могу. Она бесконечно добра и невероятно умна. Должен признать, я никогда прежде не встречал женщину с таким острым умом. Наши разговоры завораживают меня, особенно когда она рассказывает о своих путешествиях за океаном. Иногда её переполняет радость, и тогда она одним своим присутствием делает мой день светлее, что бы ни произошло. Она восхищает меня бесчисленным множеством способов. С каждым днём я всё безнадёжнее влюбляюсь в неё.

Я подняла взгляд от страницы.

— Ничего себе, Эмили. Похоже, твой отец был по уши в неё влюблён.

Эмили села рядом со мной.

— Похоже на то. Интересно, насколько сильно? Читай дальше.

Я осторожно перевернула страницу, стараясь не повредить хрупкий пергамент, и снова начала читать вслух.

12 января 1784 года. Мы продолжаем искать этого загадочного Джона Джеймса. Однако людей с таким именем слишком много. Кто он? Скульптор? Банкир? Учитель? Кузнец? Фермер? Каждый Джон Джеймс, которого мы встречаем, смотрит на нас так, будто мы сошли с ума.