Центровой

— Навестили фрау Амалию, как заказывал, — доложил Кот. — Рогатка — зверь. Жгут тянется туго, бьет хлестко. Правда, с непривычки пару раз мазанул…

— Мазанул? — я нахмурился.

— Да там, Сень, понимаешь… — Кот развел руками. — Немка-то хитрая. Она вместо того огромного стекла, что мы в прошлый раз вынесли, поставила раму с переплетом. Окошки теперь маленькие, частые. Целиться труднее. Но мы справились.

— Два раза попал, — вставил Упырь, глаза которого горели злым восторгом. — Звону было! Кот как дал — хрясь! И вдребезги. А потом второй раз — в соседнюю ячейку. Амалия выскочила, визжит как резаная, руками машет, а мы уже дворами…

— Молодцы, — я одобрительно кивнул. — Хвалю. Идите на чердак помогите, — и парни тут же направились туда.

Приближалось время встречи с Митричем, и нужно было подготовить все для главного дела этой ночи.

Возле ворот появилась фигура Митрича. Он скинул с плеча увесистый мешок, который глухо стукнул.

— Принимай, — просипел он, развязывая горловину. — Товар — первый класс! Только что со станка!.

Я заглянул внутрь. Там, лежали здоровенные промышленные камушки. Семь штук. Фунтовые, плотно намотанные, они напоминали артиллерийские снаряды. Черные, серые, белые, синие, и даже одна коричневая — как раз под наше сукно.

— Отлично, Митрич, — я взвесил одну катушку на руке. — Варя будет в восторге. Теперь машинки не встанут.

— Барышня моя с фабрики передавала привет, — усмехнулся старьевщик, пряча в бороду хитрую улыбку. — Сказала, чуть не надорвалась, пока в кусты кидала.

— Вот держи, — и я протянул деньги. По полтине за катушку.

И Митрич тут же забрал.

— Что по Греку?

— Договорился. Завтра после обеда он будет в трактире Якорь, на Садовой. Место людное, но есть кабинеты. Там и погутарите про сукно. Он заинтересован, я ему намекнул про объемы.

— Добро. Завтра так завтра. А теперь главное. Лодка.

Митрич посерьезнел. Он огладил мокрую бороду и понизил голос, хотя в сарае были только свои.

— Рогожу я припас, брезент тоже — накроем твой груз, ни одна собака не унюхает. Весла смазал, уключины тряпками обмотал, чтоб не скрипели.

— К двум часам будешь под Фонарным? — уточнил я.

— Буду. Течение там спокойное, догребу тихо. Но… — он замялся, глядя мне в переносицу. — Цена, Сеня. Дело, сам понимаешь, подсудное. Каторга.

— Сколько?

— Три целковых.

Я присвистнул.

— Не жирно будет?

— А ты, не торгуйся, — перебил он меня, и в голосе прорезалась жесткость. — Ты оружие везешь, не тряпки. Если патруль речной прихватит — я на каторгу. Три рубля — и я нем, как рыба.

— Ладно, живодер, — я полез в карман и отсчитал монеты. — Держи. Половина сейчас, половина — когда выгрузимся на Фонтанке.

Митрич ловко смахнул серебро в бездонный карман.

— Вот и славно. Жду под мостом. Не опаздывайте.

Он кивнул и исчез в темноте так же бесшумно, как и появился.

Я остался один. Не много посидев, направился на чердак, где половина работы уже было сделано.

— На сегодня хватит, — огляделся я. Пора и отдыхать. У нас опять ночь бессонная.

Народ тут же начал сворачиваться, а Васян побежал кормить коня.

Усевшись в угол и надвинув фуражку на голову и закемарил.

Проснувшись, я поднялся и глянул в окно. Ночь вступила в свои права.

— Подъем, банда! — негромко, но властно скомандовал я.

Из углов, из вороха сена, начали подниматься фигуры. Они ждали этого момента.

— Спица, Яська, Васян, Упырь, Кот, Шмыга.

Парни подошли, встали полукругом. Лица серьезные, сосредоточенные. Даже вечно ухмыляющийся Кот сейчас не скалился. Они понимали: ломбард был разминкой, тренировкой на кошках. Сейчас мы идем брать настоящий куш.

— Задача ясна? — я обвел их взглядом. — Идем тихо. По двое. Сбор во дворе за магазином Фокина. Шмыга — вперед, разведка. Спица — тыл.

— Ясно, Сень, — прогудел Васян, наматывая на руку моток веревки.

— Инструмент проверили?

— Обижаешь, — Кот похлопал по оттопыренному карману, где лежал коловорот и «гусиная лапа». — Масло взял, сверла новые.

— Ясь, ты как? Готов в форточку лезть, если понадобится?

— Готов, Сень.

Я проверил свой пояс, за которым был спрятан Смит и Весон.

— Мешки взяли?

— Взяли, — Упырь показал связку плотных холщовых мешков.

— Тогда с Богом. Выдвигаемся.

Мы выскользнули из приюта в промозглую питерскую ночь. Дождь перестал, но туман сгустился, превращая улицы в молочное марево. Идеальная погода для тех, кто не хочет быть узнанным.

Впереди нас ждала Большая Морская, оружейный магазин и риск, от которого кровь быстрее бежала по жилам.

Интерлюдия

Здание Сыскной полиции на Гороховой, 2, встретило околоточного надзирателя Никифору Антипыча деловым гулом. Здесь, в штабе борьбы с преступным миром столицы, пахло крепким табаком и казенными чернилами.

Антипыч поправил портупею, одернул мундир и, испросив у дежурного дозволения, поднялся в оружейную комнату.

Дверь была распахнута. Внутри, среди завалов конфискованного железа — от ржавых мушкетонов до новеньких револьверов — сидели двое чиновников сыскного отделения и приглашенный мастер-оружейник. Офицеры курили, лениво обсуждая последние новости.

— … говорят, совсем плох Иван Дмитриевич, — вполголоса произнес один, стряхивая пепел. — На службу третий день не жалует. Уходит эпоха, господа.

Антипыч, услышав знакомое имя, тут же принял скорбный и почтительный вид. Он деликатно кашлянул, привлекая внимание, и вошел, слегка шаркая ножкой.

— Здравия желаю, ваши благородия! — гаркнул он, но тут же понизил голос до доверительного шепота. — Невольно услышал о здоровье Ивана Дмитриевича… Неужто и впрямь занемог наш гений сыска? Какая утрата для всего ведомства, ежели что…

Чиновник глянул на него поверх пенсне, как на надоедливую муху.

— Хворает, — буркнул он без охоты. — Вы, собственно, по какому делу, любезнейший?

Антипыч подошел к столу, достал белоснежный платочек и благоговейно развернул его.

— Покорнейше прошу простить за беспокойство. Улика-с. Пуля злодейская. Знаю, что здесь у вас, господа, глаз — алмаз. Не соблаговолите ли взглянуть? Очень уж нужно татя одного изловить.

Офицер кивнул на бородатого мастера в кожаном фартуке, что возился у верстака.

— Это к Андрияну Константиновичу. Он у нас по железу главный.

Мастер, колоритный мужчина со сдвинутой на лоб лупой, оторвался от разборки какого-то пистолета. Вытер черные от масла руки ветошью.

— Ну-с, что тут у вас? — прогудел он басом.

Антипыч пододвинул платок. Мастер нацепил лупу, взял пинцетом сплющенный кусок свинца. Повертел под лампой, хмыкнул.

— Стреляная, деформированная… — бормотал он. — Калибр…

Он приложил штангенциркуль.

— Трудно измерить такую исковерканную пулю. Но вернее всего — четыре и две десятых линии. Английский или бельгийский Бульдог, судя по всему. Дешевая поделка.

Антипыч едва сдержал вздох разочарования.

— Бульдог? Экая невидаль. Их же пол-Петербурга в карманах таскает. Нельзя ли определить точнее?

— Таскает-то таскает, — согласился Андриян Константинович, поднимая палец вверх. — Но этот экземпляр — особенный. Извольте взглянуть, голубчик.

Антипыч послушно склонился к лупе.

— Видите этот срез сбоку? Серповидный такой, будто ножом снято?

— Вижу-с. Знатная зазубрина.

— Это, сударь мой, след от того, что пуля при выстреле цепляет за край ствола. Несоосность каморы барабана и ствола.

— И что сие значит? — не понял Антипыч.

— А то и значит, что револьвер, из которого палили — редкостная дрянь! — с профессиональным презрением отчеканил мастер. — Механизм разболтан, барабан люфтит, фиксатор стерт. Оттого и бреет пули при каждом выстреле.