Фартовый

Мне стало не по себе от этого взгляда. К горлу подкатил ком.

— Ладно тебе, — буркнул я, скрывая смущение. — В раю… Рано тебе еще в рай. Нам здесь дел хватит. Ты это… выздоравливай.

Я встал, поправил одеяло, хотя оно и так лежало ровно.

— Жри давай побольше. Бульон, кашу — все, что дают, мечи в топку. Спи. Силы копи. Ты мне в строю нужен, а не на койке. Понял?

— Понял, — едва слышно выдохнул Сивый и прикрыл глаза. На лице его застыло умиротворение.

Я постоял еще секунду, глядя на него. Живой. И это главное. Теперь надо было навестить Варю. У меня к ней был особый разговор.

От лазарета я направился в учебную комнату. Еще не успел открыть дверь, как уже услышал задиристый стрекот швейной машинки. Тишину здесь рвал на куски настойчивый звук.

Тка-тка-тка-тка-тка!

Я остановился в дверях, наблюдая.

Варя с напряженным лицом, закусив от усердия губу и наморщив лоб, как школьница над задачей, ритмично нажимала широкую, чугунного литья педаль, вращая большой, ажурный маховик. Машинка бодро стучала иглой, с пулеметной скоростью пробивая ткань.

Вокруг Вари, как воробьи на ветке, жались девчонки. Пять пар глаз неотрывно следили за тем, как под лапкой машины бежит строчка.

— Ну что, освоилась? — спросил я, перекрывая стрекот.

Варя вздрогнула, нога соскочила с педали. Машина смолкла. Девчонки прыснули в стороны, освобождая мне проход.

— Сеня! — Она повернула ко мне раскрасневшееся, счастливое лицо. — Ты глянь только!

И ласково провела ладонью по черному чугунному боку агрегата.

— Я ж раньше нос воротила, дура была. Думала, блажь это барская, сломаю, не совладаю… А она! — Варя восторженно всплеснула руками. — Она ж сама шьет! Челнок ходит ровно, нитку не рвет, стежок к стежку — как по линеечке! Я вручную так и за час не сделаю, что она за минуту настрочит. Ткань любую берет — хоть ситец, хоть сукно в три слоя! Чисто зверь, а не машина!

— Зверь полезный, — усмехнулся я, осматривая комнату. Углы завалены обрезками, на столе — мелок, ножницы. Обычная рабочая обстановка.

— Варь, дело есть. Спешное.

И кивнул на девчонок, что грели уши рядом. Варя поняла без слов.

— А ну брысь отседова, идите на кухню! — скомандовала она строго, но без злобы. — Помогите там с обедом разобраться. Живо!

Стайка испарилась, только пятки засверкали. Мы остались одни.

Я взял со стола огрызок мела и кусок грубой дерюги и начал объяснять.

— Смотри сюда.

Мел заскрипел по ткани, оставляя белые, жирные линии.

— Мне нужна сбруя. Хитрая. Вот здесь — петля на плечо. Здесь — ремни крест-накрест, через спину, чтоб не елозило. А вот тут, под левой мышкой — карман. Кожаный, жесткий.

Я быстро набросал схему кобуры. Той самой, что в моем времени носил любой уважающий себя опер, а здесь пока не видели.

— Вот такой карман под наклоном, — пояснил я, чиркая мелом. — Чтобпредмет сидел плотно, рукоятью вперед. И чтоб под пиджаком не оттопыривало. Выкроишь?

Варя посмотрела на рисунок. Взгляд ее изменился. Она не была дурой.

— Хитро, это под… — спросила она тихо, не поднимая глаз.

— Это под инструмент, Варя, — мягко, но весомо поправил я. — Под тяжелый слесарный инструмент. Время сейчас такое… рабочее.

Она помолчала секунду, разглядывая схему. Потом кивнула.

— Кожу найду. Голенище есть яловое, крепкое. Сделаю.

— Добро. Теперь — еще кое-что… И, пожалуй, главное.

Я выразительно кивнул на окно.

— Зима на носу, Варя. А мои орлы в рванье ходят. Сивому вон последние штаны распустили. Остальные тоже в обносках. Ну и мелкие не в шубах на собольем меху бегают. Не дело это.

Варя, внимательно слушавшая меня, кажется, уже начала понимать, куда я клоню.

— И чего ты хочешь?

— Одеть их надо. Всех. Штаны стеганые. Куртки-душегрейки, чтоб немаркие, но теплые, на хорошем сукне. И мне… — Я оглядел свою куртяшку. — Мне пальто нужно. Приличное. С воротником. И куртку попроще.

Варя грустно усмехнулась, покачала головой.

— Замахнулся ты, Сень… Руки-то у меня есть, и девчонок подсажу строчить, они рады будут копейку заработать. Но из чего шить-то?

Она развела руками.

— Сукно, драп, ватин — это ж деньги какие! Разве что на Сенной у старьевщиков рванья набрать да перелицевать…

— Ну нет. Никакой Сенной, — отрезал я. — Наносились уже чужих вшей. Хватит. Мои люди будут ходить в новом. В своем.

— Так где ж взять? — удивилась она. — В лавках цены — не подступись.

— Будет тебе ткань, Варюша, — сказал я твердо. — И драп будет, и сукно. Ты, главное, машинку правильно смазывай, чтобы снова не забастовала, да иголки готовь. Работы будет много.

Варя хотела что-то спросить, но, глянув мне в глаза, промолчала.

— Так, давай-ка снимай с меня мерку, — скомандовал я, раскидывая руки в стороны. — А парней я тебе по одному присылать буду, чтоб не пугать.

Она взяла желтый сантиметр, подошла вплотную, осторожно обвила ленту вокруг моей груди, касаясь пальцами лопаток, потом перешла к плечам.

Сняв мерку и записывая цифры, она, не поднимая глаз, спросила как бы невзначай:

— А… Константин Сергеевич как поживает? Студент, который? Давно его не видно.

Голос у нее при этом самую малость дрогнул.

Скосив глаза, я заметил, что щеки у Вари слегка порозовели, и она слишком уж старательно выравнивала сантиметровую ленту.

— Студент-то? — Я усмехнулся. — Жив-здоров, науку грызет. Я как раз к нему собираюсь. Навестить надо, дело к нему есть.

Варя отступила на шаг, сматывая ленту в рулончик. Румянец на щеках стал ярче.

— Ну… ты это… — Она замялась, глядя в пол. — Скажи тогда, что Варвара ему, мол, кланяться велела.

— Передам, — кивнул я, пряча улыбку. — Обязательно передам. В лучшем виде.

Подмигнул ей и направился к выходу.

Ноги сами несли по знакомому маршруту.

До 4-й Рождественской я добрался быстро. Дом купца Суханкина встретил меня пятнами облупившейся лепнины. Я нырнул в темную арку. Знакомая кривая вывеска «Мебелированные комнаты „Уют“» над входом в подземелье висела все так же косо.

Я спустился по скользким, вечно мокрым ступеням. Остановился перед низкой дверью и коротко, по-свойски постучал.

За дверью сразу стихло шуршание — хозяин затаился. Тишина повисла напряженная, пугливая.

— Кто там? — раздался наконец настороженный голос.

— Свои, открывай.

Долго возились с засовом. Наконец дверь приоткрылась, и в щели испуганно сверкнули очки. Увидев меня, Костя выдохнул и распахнул створку шире, пропуская внутрь.

Каморка встретила меня привычным тяжелым духом сырого камня и старых книг. Настоящий каменный гроб. Единственное окно — узкая бойница под самым потолком — упиралось в тротуар, и сейчас там, за мутным стеклом, ритмично шлепали чьи-то грязные, стоптанные сапоги.

— Напугал. Я уж грешным делом подумал, хозяйка за деньгами пришла. Или… еще кто похуже.

— Хозяйка подождет. — Я прошел в комнату, отодвинул стопку книг и присел на край шаткого табурета. — Дело есть, студент. Серьезное.

Костя отложил перо, потер уставшие глаза пальцами, перепачканными чернилами.

— Что за дело, Сень?

— Мне нужен револьвер. Хороший. Смит-Вессон, кольт или наган. Из магазина, легально, с патронами.

Костя грустно усмехнулся.

— Так сходи и купи. Ах да… Ты же у нас человек без паспорта.

— Именно. А у тебя он есть. Ты студент… ну, почти. Вид интеллигентный. Тебе продадут без вопросов. Деньги я дам. Сверху накину за беспокойство.

Я ждал, что он согласится. Дело-то плевое — зайти, купить, отдать. Но Костя вдруг побледнел. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Не выйдет, Сеня, — глухо сказал он. — Ничего не выйдет.