Мазурик

Глава 20

Глава 20

Глава 20

Гончарная улица встретила нас серой, промозглой сыростью. Город только продирал глаза, кутаясь в утренний туман.

Мы нырнули в глубокую, темную подворотню дома напротив. Отсюда были видны черный ход и парадный, а нас скрывала густая тень арки.

Кот, надвинув картуз на самые глаза, переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Упырь застыл каменным изваянием, только желваки ходили на скулах.

В тишине улицы раздавалось лишь ритмичное, шаркающее «шших-шших» — это дворники, вечные стражи петербургских мостовых, вышли на утреннюю вахту, сметая ночную грязь.

Наконец дверь, ведущая на черный ход, дрогнула и со скрипом отворилась.

На улицу выплыла фигура, закутанная в пуховый платок так, что виднелся только красный нос. Фекла. Кухарка.

Она была сонная, двигалась медленно, как в киселе. В руке покачивалась плетеная корзина. Старуха зевнула и, шаркая, побрела в сторону рынка, даже не оглянувшись на дверь.

— Пошла, родимая… — выдохнул Кот.

Мы проводили ее взглядами, пока она не скрылась за углом.

Прошла минута. Вторая.

Из полуподвала появилась новая пара.

Пелагея вышла первой — бодрая, яркая даже в этой серости. Следом, зевая и потирая глаза, плелась Анфиса.

Пелагея сразу взяла высокий темп.

— … А я ему и говорю, дураку старому! — громко, на всю улицу, начала она, картинно размахивая руками. — Ты почем рыбу берешь, ирод? Она ж тухлая! А он мне — свежайшая, мадам, еще вчера плавала!

Она цепким, быстрым взглядом просканировала окрестности. Скользнула по нашей подворотне, мазнула по бородатому дворнику, который, опершись на метлу, с интересом наблюдал за шумными бабами.

— Доброго утречка, Петр Ильич! — гаркнула Пелагея дворнику. — Чего не спится-то?

— Служба, — буркнул тот в бороду. — А вы чего, девки, ни свет ни заря?

— Так на рынок! Еды закупить, пока народу туда не набежало!

Они поравнялись с нашей подворотней. Пелагея шла уверенно, стуча каблуками. В тот момент, когда она оказалась точно напротив нас, ее левый глаз заметно прищурился, а рука нарочито медленным движением поправила сбившийся платок на шее.

Они прошли мимо, удаляясь вслед за Феклой. Громкий голос Пелагеи еще долго висел в воздухе, отвлекая на себя внимание всей улицы.

Дворник же, взявшись за дело, начал мести, развернувшись в другую сторону.

— Вперед. Гутен морген, господа.

Мы сорвались с места одновременно. Шли быстрым, пружинистым шагом, словно деловые люди, опаздывающие на службу.

Черный ход. Три ступеньки вверх. Я прижался спиной к стене, оглядывая двор. Окна слепые, занавешенные. Никого.

Кот скользнул к двери первым. Просто потянул за ручку. Створка подалась на пару сантиметров и глухо стукнула, натянув крючок.

Он выудил из кармана тонкую стальную спицу. Просунул ее в щель. Одно плавное движение кистью — снизу вверх.

Звякнуло едва слышно. Крючок соскочил с петли.

Кот толкнул створку. Она открылась бесшумно, смазанная кухонным жиром и временем.

— Заходим, — скомандовал я шепотом. — Упырь, замыкаешь.

Мы просочились внутрь, и Кот тут же аккуратно, придерживая язычок замка, притворил за нами дверь.

Мы оказались в небольшом темном коридоре, а следом и на кухне.

Пахло вчерашней жареной рыбой.

Из глубины квартиры через приоткрытую дверь, ведущую дальше, доносился мощный, раскатистый, с присвистом храп.

Мы стояли на кухне, привыкая к полумраку и запахам чужой жизни. Кухня осталась позади, а потом и столовая. Мы скользнули в темный коридор, стараясь наступать на самые края половиц — там они скрипят меньше всего.

Ориентиром служил богатырский храп, который сотрясал стены квартиры. Он доносился из первой же комнаты, дверь в которую была небрежно приоткрыта.

Я сделал знак Упырю остаться в тени косяка, контролировать вход, а сам кивнул Коту.

И мы неслышно зашли.

В нос сразу ударило густое, тяжелое амбре. Пахло не просто перегаром, а застарелым спиртом, смешанным с табаком и потом немытого тела. Воздух был спертый, хоть топор вешай.

Комната «барчука» представляла собой поле битвы с зеленым змием, которую искуситель явно выиграл. На полу валялись пустые бутылки, какие-то скомканные бумаги, сапог.

Сам Серж возлежал на сбитой постели поперек кровати. Одеяло валялось на полу. Одна рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались ворса ковра. Рот был широко разинут, на подушке расплылось темное пятно слюны. Он всхрапывал, булькал и иногда чмокал губами, словно во сне продолжал пить.

«Красавчик», — подумал я с брезгливостью.

Но любоваться спящим пьяницей времени не было.

Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке.

Там, рядом с графином и стаканом с недопитой мутной жижей, лежало то, что нужно.

Бесшумно шагнув к тумбочке, я ловко подцепил тяжелую золотую «луковицу» часов. Цепочка змеей скользнула в мою ладонь. Вещь солидная, крышка с гравировкой. Следом в карман отправился пузатый кожаный бумажник. На ощупь плотный, тугой. Приятная тяжесть.

Кот в это время уже шарил взглядом по комнате. Он кивнул на стул, где грудой был свален офицерский мундир. Сукно добротное, дорогое, пуговицы с гербами тускло поблескивают в полумраке.

Я на секунду задумался. На улице в таком не походишь — сразу заметут. Но материал… Материал отличный. И кивнул Коту: бери.

Он аккуратно, стараясь не звякнуть пуговицами, сгреб мундир в охапку.

Варя перешьет. Из такой шинели можно отличные куртки сделать. Копейка рубль бережет.

Серж на кровати вдруг громко всхлипнул, прервав храп, и заворочался.

Кот замер, вжав голову в плечи. Я напрягся, стиснув в кармане пузырек с хлороформом.

Но пьяница лишь что-то пробормотал, чмокнул и снова завел свою руладу, повернувшись к стене.

Выдохнув, мы бесшумно вернулись в коридор, притворив за собой дверь ровно настолько, насколько она была открыта.

Оставив Сержа наслаждаться пьяными грезами, бесшумно двинулись дальше по коридору.

Впереди, в конце полутемного туннеля, белела двустворчатая дверь, высокая, солидная, с начищенными латунными ручками.

Мы замерли перед ней.

Из-за плотных створок доносился звук, ничуть не уступающий руладам Сержа. Только если он храпел булькающе и неровно, то здесь звук был мощный, раскатистый и ритмичный, как работа поршней на пароходе. Майорша спала так же, как, видимо, командовала мужем — властно и громко.

— Ну и старуха, — одними губами шепнул Кот, и я увидел, как он нервно сглотнул.

А сам повернулся к парням. В полумраке их лица казались серыми, напряженными масками.

— Упырь, — шепнул я едва слышно. — Ты остаешься здесь. Спиной к нам. Слушаешь лестницу и коридор. Если скрипнет ступенька или входная дверь — даешь сигнал. Понял?

Он мрачно кивнул, встав у косяка, превратившись в неподвижную тень.

— Кот. — Я посмотрел на взломщика. — Инструмент готовь. Как только я дам знак — заходишь и сразу к секретеру. На старуху не смотри, она моя забота.

Кот выдохнул и сунул руку в карман, нащупывая отмычки.

— Готов.

Глубоко вздохнув, успокаивая бешено колотящееся сердце. Сейчас или никогда.

Положил ладонь на холодную латунь ручки. Медленно, миллиметр за миллиметром, нажал вниз. Механизм сработал мягко, петли не заскрипели.

Створка подалась бесшумно.

В комнате царил густой полумрак — тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты. Слева угадывались очертания огромной кровати под горой подушек, откуда и неслось то самое богатырское сопение.

Сразу перехватило дыхание. Воздух здесь был густой, как кисель. Пахло не просто спальней. Несло валерьянкой и сладковатой пудрой. И тем особым, тяжелым «мертвым» духом, который бывает в комнатах, где форточки не открывают неделями, боясь гибельных сквозняков.