Мазурик

Пелагея криво ухмыльнулась, обнажая щербину.

— В том-то и дело, что нет. У них замок тугой, скрежещет, как несмазанная телега. А майорша — дама нервная, у нее мигрени. Если Фекла ключами загремит или замком лязгнет — скандал будет на весь день. Так что старуха, когда уходит, дверь просто притворяет. На крючок накидывает, чтоб ветром не распахнуло. Дворник-то внизу сидит, кто к нам полезет?

«Кто полезет… Мы полезем», — мысленно усмехнулся я.

— А сами хозяева? — продолжил я допрос. — Майорша?

— Эта до десяти дрыхнет. Потом кофе в постель требует. Раньше полудня из спальни носа не кажет.

— А Серж? Барчук?

Пелагея презрительно фыркнула.

— А этот… Как пить начинает, то все. Может неделю пить. Храпит, пушкой не разбудишь. А проснется — сразу за рассолом полезет. Так что с утра в квартире тишина. Только Фекла шуршит, пока не уйдет.

Картина складывалась. С шести до семи утра квартира беззащитна. Фекла на рынке, хозяева в глубоком анабиозе. Заходи, бери что хочешь и уходи.

— Добро, — кивнул я. — А деньги где держат? Не под подушкой же?

Пелагея затянулась, прищурив глаз.

— В гостиной бюро стоит. Секретер такой, красного дерева, пузатый. Майорша там деньги на хозяйство хранит, счета свои.

Я уже было обрадовался, но Пелагея тут же осадила мой пыл, махнув рукой.

— Только зря вы туда полезете, шкет. Бюро заперто всегда. Майорша ключ на шее носит, вместе с крестиком.

— Заперто? — переспросил я.

— Ага. И замок там хитрый, немецкий, с секретом. Серж его сколько раз ковырял шпилькой — без толку. Только царапины оставил. Вам, босякам, его в жизнь не вскрыть. Там инструмент нужен, а не гвоздь ржавый.

Она посмотрела на меня с превосходством, мол, съел?

Я лишь усмехнулся. Впрочем, ломать — не строить.

— Замок — это уже моя забота, — спокойно ответил я, вставая. — Главное, я знаю, где он.

И поднял свой узел с металлом.

— Спасибо, Пелагея. Удружила.

— Смотри мне, — процедила она вслед. — Если с серьгами обманешь — Рябому сдам. Он тебя из-под земли достанет.

План «Гутен-морген» обрел конкретные очертания.

— Теперь слушай. — Я понизил голос до едва слышного шепота. — Завтра в шесть утра, как только услышишь, что Фекла дверь отворила и ушла — будишь Анфису.

— Анфиску-то зачем? — не поняла Пелагея. — Она ж храпит, как полковой конь, не добудишься.

— Затем. Берешь ее под локоть и тащишь на рынок. Якобы за продуктами приспичило, пока за работу не засели. Идете следом за Феклой.

Пелагея нахмурилась, в глазах мелькнуло подозрение.

— Слышь, ухарь… А меня потом не повяжут? Я уйду, а хату в это время обнесут. На нас же и подумают! Скажут — наводчицы!

— Дура ты, — ласково усмехнулся я. — Наоборот. Ты с Анфисой? Да и на рынке будете. Это ж алиби железное.

— Алиби?

— Свидетели, — пояснил я. — Если сыскари придут, ты им в глаза скажешь: «Какая кража, гражданин начальник? Я в это время с Анфиской на Сенной картошку выбирала, вот и она подтвердит, мы ни на шаг не отходили». Поняла? Слыхом ни о чем не слыхивала. Ты не при делах, ты честная женщина, хозяйством занималась.

Лицо Пелагеи прояснилось.

— А ловко… — хмыкнула она.

— Именно. А пока вы там по рядам ходите, приглядывай за Феклой. Если увидишь, что она домой засобиралась раньше времени — перехвати. Заболтай. Про цены ной, про погоду, про то, что молоко нынче водой бавят. Главное — чтобы она полчаса домой не возвращалась. Тяни время.

— Это можно, — кивнула соседка, теребя бахрому на платке. — Фекла языком чесать любит, только уши подставляй. А если спросят чего?

— А это уже не твоя забота. О чем не знаешь, о том не знаешь.

Я наклонился ближе, глядя ей в глаза.

— Усекла расклад?

— Усекла. — Пелагея хищно облизнула губы. — Голова ты, шкет.

— Стараемся.

Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся, чтобы закрепить успех.

— Сделаешь все чисто — как вернусь, получишь долю. Золотом. Серьги, как и обещал.

Пелагея вдруг хихикнула, поднялась с табурета и, подойдя вплотную, больно ущипнула меня за бок.

— Смотри мне, ухарь, — прошипела она в лицо, обдавая запахом табака. — Я ведь баба простая, но злопамятная. Обманешь — Рябому сдам со всеми потрохами. Он из тебя ремней нарежет.

— Договорились. — Я через силу улыбнулся, мягко убирая ее руку. — Спи, красавица. Завтра тяжелый день.

Выскользнув на улицу, прикрыл за собой дверь и наконец-то смог стереть с лица эту приклеенную ухмылку. Меня передернуло.

«Женщина-мечта…» — подумал я, быстро спускаясь по темным ступеням.

Но дело было сделано.

Обратный путь лежал мимо аптеки и, несмотря на позднее время, она еще была открыта.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Медный колокольчик над входом звякнул солидно, басовито, возвещая о прибытии клиента.

Внутри пахло карболкой, сушеными травами и камфорой. Вдоль стен высились темные шкафы красного дерева, уставленные рядами банок с золочеными латинскими надписями.

За высокой конторкой стоял сухой, чопорный старик с аккуратно подстриженной бородкой и в золотом пенсне. Он что-то записывал в огромную гроссбух-книгу, но при звуке колокольчика поднял на меня строгий взгляд.

Вид у меня был, мягко говоря, непрезентабельный для такого заведения, но аптекарь и бровью не повел. Служба есть служба.

— Чем могу служить? — Голос его был скрипучим и бесстрастным.

Я подошел к прилавку, стараясь не шаркать грязными сапогами по метлахской плитке.

— Жгут Эсмарха имеется? — спросил я деловито.

Провизор поправил пенсне.

— Разумеется. Вам для остановки кровотечения или лучше резиновый бинт?

Я задумался, жгут явно из чистой резины, а вот в бинте явно есть ткань и будет намного хуже тянуться.

— Лучше жгут все же, — медленно произнес я.

— У нас представлены разные образцы, есть немецкий, а есть от русско-американской мануфактуры, — продолжил пытать меня старик.

— От мануфактуры, — буркнул я, надеясь, что он дешевле.

Старик развернулся и полез в недра шкафа. Пара минут поисков, и он положил на конторку жгут. Тот самый, что нужен был мне для рогатки. Качество отменное — тянется, но не рвется.

— С вас рубль двадцать.

Я выложил деньги. Теперь самое тонкое.

— И еще, господин… Лауданум. «Капли датского короля».

Взгляд старика стал колючим.

— Это опийная настойка отпускается для лечебных целей.

— У бабушки зубы, — отчеканил я заготовленную ложь. — Третий день на стену лезет, стонет, спать всему дому не дает. Не звери же мы, чтоб старуху мучить?

Провизор смерил меня взглядом и кивнул.

— Флакон?

— Да. И… — Я набрал в грудь воздуха. — Шприц. Инъекционный.

Вот тут брови аптекаря поползли вверх.

— Шприц Праваца? — переспросил он ледяным тоном.

Он полез под стекло прилавка и извлек на свет бархатный футляр. Откинул крышку. Внутри лежал настоящий шедевр медицинской механики: стеклянный цилиндр в никелированной оправе, кожаный поршень, винтовая нарезка на штоке для дозировки.

— Девять рублей. В комплекте две платиновые иглы.

Я поперхнулся воздухом.

— Кхм… — Я почесал затылок, разглядывая блестящий инструмент. — Дороговато.

В голове быстро пронеслось: а на кой черт мне этот шприц сдался? Собака — тварь простая. Если сухарь или кусок мякиша в настойке вымочить — сожрет за милую душу.

— Не возьму, — решительно отодвинул я футляр. — Обойдемся каплями. И последнее, хлороформ дайте. Унцию.

— Хлороформ? — Старик уже устал удивляться моему списку. — А это зачем? Тоже бабушке, вместо колыбельной?

— Нет. Сюртук барину чистить. Жиром капнули, велели вывести. Сказали — лучшее средство от пятен.