Двое в Лондоне

Глава вторая

1

Эта история началась за год до того, как Ма Вэй тайком ушел от Ли Цзыжуна. Некий пастор Ивенс больше двадцати лет служил миссионером в Китае и полагал, что знает об этой стране все – от триграмм Фу Си до попытки Юань Шикая стать императором

[1]

[Фу Си – мифический император древности, якобы открывший триграммы (сочетания сплошных и прерванных линий), которые послужили основой для письменности и гадания. Юань Шикай – один из первых президентов Китайской республики, провозгласивший себя в 1915 году императором.]

. Последнее событие ему особенно нравилось. Правда, китайским языком он владел плохо, но в Лондоне мог считаться настоящей живой китайской энциклопедией. Китайцев он любил так, что даже ночью, обливаясь горячими слезами, молился о том, чтобы Бог поскорее сделал Китай колонией Англии. Ведь если англичане не будут управлять китайцами, эти желтолицые черноволосые черти никогда не попадут в рай!

Преподобный Ивенс шел по Оксфордской улице – и шел очень бодро, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет. Эта улица с раннего утра до поздней ночи была полна женщин, поскольку, кроме нескольких табачных лавок, почти все здешние магазины торговали дамскими товарами. Приблизившись к ним, женщина, как бы она ни спешила, уже не могла сдвинуться с места. Ведь тут в витринах красовались разноцветные шляпки, туфельки, перчатки, сумочки… и все это обладало необыкновенной притягательной силой для женских глаз, тел и душ. Когда же по Оксфордской улице шел отец Ивенс, его строгая религиозная мораль значительно слабела. Стоило ему сделать шаг вперед, как его высоко вздернутый нос утыкался в зонтик чопорной старухи; стоило попятиться, как он наступал своим твердым каблуком (мягкие, каучуковые он не терпел) на дамскую ножку; стоило вынуть платок, как его локоть попадал в женскую корзинку… Короче говоря, каждый раз после возвращения с Оксфордской улицы Ивенс был вынужден менять по меньшей мере одну рубашку и два носовых платка. А уж всякие там «извините» или «простите за неосторожность» приходилось говорить раз сто.

Вырвавшись из этого кошмарного водоворота, пастор глубоко вздохнул, возблагодарил Господа и продолжил свой путь. На его седых висках, словно растаявший снег, блестели капли пота. Хотя ему и было уже за шестьдесят, держался он очень прямо, был всегда гладко выбрит, и его щеки, если бы не морщины, напоминали багровую глазурованную черепицу. Глаза большие, с маленькими зрачками, а над ними – голые мясные холмики, которые лет двадцать или тридцать тому назад были бровями. Очки вечно сползали на кончик вздернутого носа, из-за чего Ивенсу было гораздо легче смотреть поверх очков, чем через них. Губы очень тонкие, опущенные книзу и производившие на прихожан удручающее впечатление – вместе с пристальным взглядом карих глаз поверх очков. Но на самом деле преподобный Ивенс был человеком очень добрым, что еще раз доказывает, что миссионеру необходимо иметь противоречивый облик.

Дойдя до Музейной улицы, он повернул налево, миновал площадь Торрингтон и зашел в переулок Гордона. Здесь жило немало китайских студентов. Вообще китайцы в Лондоне делятся на два основных типа: рабочие и студенты. Первые живут по большей части в Ист-энде, в печально знаменитом Китайском квартале. Немцы, французы, американцы и другие иностранцы, недостаточно богатые, чтобы съездить на Восток, но способные побывать в Лондоне, обязательно отправятся взглянуть на Китайский квартал и черпают там материал для романов, дневников и очерков. В этом квартале нет ничего особенного, как и в самих китайских рабочих, но посмотреть на них нужно непременно. Ведь Китай – слабая страна, вынужденная экспортировать свою рабочую силу, и на нее очень удобно навешивать всевозможные ярлыки. Если в Китайском квартале живет двадцать китайцев, то в иностранных сочинениях их оказывается пять тысяч, причем все эти желтолицые дьяволы как один курят опиум, незаконно торгуют оружием, убивают людей, прячут их трупы под кроватями, насилуют женщин, невзирая на возраст, и творят прочие дела, за которые мало разрубить на десять тысяч кусков. На основе этих сообщений пишутся пьесы, снимаются фильмы, а иностранные девушки, старухи, дети и английские короли, которые смотрят эти пьесы и фильмы, принимают их за чистую монету и начинают считать китайцев самыми подлыми, грязными и мерзкими двуногими в мире.

В двадцатом веке понятия «человек» и «государство» особенно тесно взаимосвязаны. Подданные сильной страны – это люди, а слабой? Очевидно, собаки… Именно так и смотрят на китайцев. Когда же мы наконец откроем глаза? Настало время распрямиться, а иначе нас вечно будут считать собаками!

Если у Китайского квартала такая дурная слава, то китайским студентам, естественно, тоже не везет. Их не пускают в более или менее приличные гостиницы, не говоря уже о частных домах. Им удается найти пристанище лишь в скромных домах за Британским музеем – и не потому, что в этом районе живут какие-то особо добрые люди, а потому, что они привыкли к общению с азиатами, вынуждены терпеть их. Торговец курами вовсе не обязательно любит кур; так и англичане, сдающие нам жилье, весьма редко любят китайцев.

Тридцать пятый дом по переулку Гордона принадлежал вдове Уэндел. Это был небольшой трехэтажный домик из семи или восьми комнат, огороженный живой изгородью. На ступенях этого дома никогда не было ни пылинки; медное кольцо на красной двери всегда до блеска начищено. На втором этаже, почти сразу после входа, человек попадал в маленькую гостиную, а затем в столовую. Внизу была кухня, наверху – еще три комнаты.

Подойдя к дому, отец Ивенс снял шляпу, стер с лица пот, поправил галстук и, лишь убедившись, что в его фигуре нет ни малейшего изъяна, тихо поднялся по ступеням. Здесь он немного постоял, потом дважды стукнул медным кольцом по двери – осторожно, как музыкант, пробующий звук на рояле.

Наверху послышались дробные шажки: кто-то сбегал по лестнице. Дверь слегка отворилась – из-за нее показалось лицо миссис Уэндел.

– А, преподобный Ивенс! Как поживаете? – Она открыла дверь пошире и протянула свою белую ручку для пожатия. Пастор, конечно, воспользовался этим и, зайдя в переднюю, повесил шляпу и пальто на вешалку.