Болезни суставов

Они ехали по живописным дорожкам, вьющимся между живыми изгородями, а потом дорога поднялась вверх, на белые скалы, и дальше шла над морем, так что по одну сторону от машины простирались поля, а по другую – водная гладь.

– Школа Святой Анны, значит? – снова заговорил мужчина. – Любопытное местечко.

– Кажется, да, – согласилась Ида.

– Девочки оттуда приезжают иногда к нам в деревню. В конце триместра и всякое такое. – Он резко вошел в особенно крутой поворот. – Они все там чокнутые. Ты уж прости, что я так говорю.

Его слова встревожили Иду.

– Да?

– Ну так а чего ждать, если всех этих девчонок заперли в доме на скале подальше от людей.

– Но ведь все школы-пансионы такие, разве нет? – с беспокойством спросила Ида.

– Пансион пансиону рознь, – отозвался собеседник.

Ида не нашлась что ответить, и они снова погрузились в молчание.

– Надеюсь, ты привезла с собой много теплой одежды, – сказал наконец мужчина, – здесь такие холода бывают, особенно когда ветер с моря.

– Я из Шотландии, – ответила Ида, – у меня вся одежда теплая.

– Вот и хорошо, рыбонька. Все будет в порядке. А мы как раз приехали, – добавил он, когда они поравнялись с высокой каменной стеной и проехали между столбами ворот, очутившись на широкой подъездной дорожке, посыпанной гравием. Он остановил машину. Перед ними высился викторианский фасад Идиной новой школы.

Едва ли можно было представить себе менее гостеприимное пристанище – школа располагалась на самой верхушке скалы, обдуваемая холодными ветрами с Ла-Манша. Но Ида была не уверена, что это строение смотрелось бы лучше в других декорациях. Перед ней высилась старая усадьба, которая как будто застыла в падении и теперь всеми силами старается удержать равновесие, – казалось, стоит отвести от нее взгляд, как она развалится на части. Крыша основного здания растеряла, похоже, большую часть шифера, подпиравшие ее контрфорсы растрескались, местами от них отвалились куски. По бокам красовались башенки, а между ними, с небольшими промежутками, – остроконечные окна мансарды. Несколько стекол пересекали трещины, а одно было просто выбито.

– Радует глаз, а? – сказал ее спутник.

– В брошюре это выглядело совсем иначе, – произнесла Ида слабым голосом.

– Так там было фото?

– Рисунок, – призналась Ида.

Мужчина расхохотался:

– Рисунок? Вот молодцы! Хитро!

Акварель на обложке рекламного проспекта изображала прелестную загородную усадьбу, залитую мягким, золотистым вечерним светом. Дом находился в прекрасном состоянии – окна целые, камень не растрескался, вся черепица на месте. Иде тогда не пришло в голову задаться вопросом, почему они не поместили на обложку фотографию, – она решила, что это еще один признак утонченности учебного заведения.

– Кажись, здесь был монастырь? – спросил мужчина.

– Я не знаю, – ответила Ида, ее осведомленность с каждой минутой скукоживалась.

– Там приключился какой-то скандал с монашками, и их закрыли. Не помню уж, что там случилось. Кто-то помер, кажись. Был пожар… Всегда выясняется, что был пожар, да? Запамятовал, что и как.

Ида взялась за ручку своей сумки:

– Спасибо большое, что подвезли.

Она уже не боялась за свою жизнь и была благодарна своему спасителю.

– Не за что, рыбонька. Удачи тебе! – добавил он несколько неуверенно.

Спаситель уехал, приветливо помахав ей в окно, а Ида осталась стоять перед крыльцом.

Она вдохнула соленый морской запах, на мгновение ощутила, что она дома, потом, наоборот, ее захлестнула тоска по дому – хотя она сама не знала, по чему скучает. Точно не по острову, точно не по матери.

Она постояла так еще мгновение, а потом поднялась по ступеням, волоча сумку, и позвонила в дверь.

2

Отца Ида никогда не видела (насколько она знала), но мать всегда утверждала, что потеря невелика. А вот отец Шарлотты требовал внимания, даже после того как они сбежали от него обратно в Глазго.

– Как хочешь, – говорила мать, – но нельзя не признать, что он человек заметный.

Он был англичанин, но когда работал в Глазго, познакомился там с Идиной матерью. Вроде бы произошло это в автобусе – он тогда еще не был отцом Шарлотты, а был просто Питер, – и Идина мать довольно долго умалчивала, что у нее уже есть ребенок, так что когда Ида наконец была предъявлена, Питер не без основания заподозрил, что его заманили в ловушку.

Питер гнусавил и всасывал воздух через зубы после каждой фразы, как будто подводил итог. У него были твердые убеждения о многих вещах – особенно о женской эмансипации, о валлийцах и о растущей популяции городских лис. «Тут вот какое дело: они не понимают, что им на самом деле нужно». (Всасываем воздух.) «Они прутся туда, где им никто не рад». (Всасываем воздух.) Он был склонен перескакивать с темы на тему по ходу разговора, так что его собеседники иногда с удивлением узнавали, что ночью валлийцы рылись в мусорных ящиках или что пара эмансипе бурно сношалась у него под окнами.

Другой его страстью была рассылка факсов. Когда они с Идой, Шарлоттой и их матерью жили вместе, у него был собственный факс, старая модель, которую он утащил из конторы. Он установил его в гостиной на небольшом столике, слегка напоминавшем алтарь, и запретил к нему прикасаться. Он отправлял факсы в «Таймс», стоило ему найти на страницах газеты заблудшую запятую или лишние кавычки, он отправлял факсы членам парламента из своего избирательного округа со сведениями и жалобами на очередное столкновение с лисами. Кроме того, он владел собственным метеорологическим оборудованием и начинал каждый день с проверки атмосферного давления по барометру и количества осадков по дождемеру, после чего отправлял факс с данными в метеорологическую службу. Полное отсутствие реакции его нисколько не смущало. (Его начальник вообще-то умолчал, что аппарат они списывают главным образом потому, что он толком не работает – посылать посылает, а вот получать не получает. Не исключено, что в противном случае Питеру пришло бы по факсу некоторое количество юридических нот с требованием прекратить противоправные действия.)

Шарлотта была на четыре года младше Иды и, видимо, характер унаследовала от отца, точно так же, как Ида унаследовала нечто противоположное – видимо, бесхарактерность – от собственного отца без особых примет, кто бы он ни был.

Питера, человека деятельного (деятельность, правда, в основном сводилась к отправке факсов), Идина невыразительность раздражала.