Начало

Глава 23

Глава 23

Глава 23

В полуподвале у Вари переодевались быстро, почти в полной темноте. Одежда, притащенная от пьяного ветошника с Сенной, воняла так, что кожа начинала зудеть еще до того, как грубая ткань касалась тела. Я сбросил свою серую куртку последним, швырнув ее на груду тряпья. Варя тут же накрыла ее какими-то простынями, будто хоронила улику.

— Все сделаю, Сеня, — прошептала она, не поднимая глаз. — К завтрашнему вечеру заглядывай.

— Бывай, — коротко кивнул я ей.

Мы вышли на Гончарную уже другими людьми. В этих хохоряшках мы больше не были «казенными», от которых прохожие шарахались. Теперь мы стали частью городского шума — тремя нищими босяками. Шли открыто, не таясь, и это работало лучше любой тени.

Мы вышли на Гончарную уже другими людьми. В этих обносках мы больше не были «казенными», от которых прохожие шарахались, а городовые делали стойку. Теперь мы были просто частью городского шума — тремя нищими босяками, на которых даже дворники не тратили лишнего крика. Шли открыто, не таясь, и это работало лучше любой маскировки.

У старого дома я тормознул Сивого.

— Остаешься здесь. Малышню дождешься, объяснишь, что съехали. Веди их к новому адресу, но петляй. Усек?

— Сделаю, Пришлый. Буду как приклеенный сидеть. — Сивый сплюнул и растворился в тени подворотни.

— Все, Кремень. Дальше сам. Бери шмотки — и хиляй на новый чердак.

Кремень замер.

— Ты чего это мутишь, Пришлый? — прохрипел он, и в глазах его блеснуло подозрение. — В одну харю решил дела обтяпывать? Куда ты собрался?

Я шагнул к нему вплотную. Нужно было найти слова, которые этот дуболом переварит.

— Остынь. Есть одна задумка, надо проверить, пока след не остыл. Помнишь студентика на рынке? Если я его сейчас не найду, завтра он или с голоду подохнет, или адрес сменит. А нам его голова и руки нужны.

— Так вдвоем пойдем! — буркнул Кремень, не сдавая позиций.

— Нет. Спугнем студентика, он и так трусливый и всю дорогу на нас косился. Я один пройду, тише воды. Проверю дело — и сразу на чердак.

Кремень еще секунду буравил меня взглядом, потом шумно выдохнул, сплюнув на булыжники.

— Ладно… Умеешь ты, Пришлый, в уши лить.

— Обустраивайтесь, — отрезал я, поправляя козырек кепки. — Скоро буду.

Развернулся и, не оборачиваясь, двинулся.

Дом купца Суханкина когда-то претендовал на статус, но сейчас его лепнина облупилась серыми пятнами. Я нырнул в арку. Вывеска «Меблированные комнаты „Уют“» над входом в полуподвал висела криво. Спустился по скользким, пахнущим сыростью ступеням в полуподвал. Постучал в низкую дверь. За засовом долго возились, и наконец Костя открыл. Он был в одной рубахе, бледный, взлохмаченный.

— Вы?.. — Он отступил в глубь комнаты, испуганно теребя дужку очков. — Проходите… только у меня… тесно.

Каморка была настоящим гробом. Единственное окно — узкая щель под самым потолком — упиралось в тротуар. Прямо сейчас мимо проплыли чьи-то грязные, стоптанные сапоги. Но среди этой нищеты на полу высились аккуратные стопки книг, а на подоконнике теснились колбы, ступка и весы.

Парень не сдал инвентарь в скупку, даже оказавшись в этой яме. Костя засуетился, пытаясь предложить пустого чая и стесняясь своего убожества, но я лишь молча сел на единственный стул.

— Рассказывай, Костя. Как ты дошел до жизни такой? — спросил я спокойно.

Студент примостился на краю кровати и непроизвольно потянулся рукой к пустому карману жилетки. Фантомная привычка проверять время, которого у него больше не было. Его прорвало. Он говорил об отце-машинисте — путейской элите, о чахотке и о Техноложке, которую пришлось бросить.

— Прижало меня неделю назад. — Голос его дрогнул. — За комнату платить нечем. Пошел на Сенную к маклаку Пыжову. У меня часы были… серебряные, «Павел Буре». Наградные, отцовские. Единственное, что от семьи осталось. Пыжов обещал ссуду семь рублей. Дал пять, вычел проценты за месяц вперед. Я через неделю пришел выкупать — у товарищей по курсу занял. А лавка закрыта. Сиделец его, Митрофан, в щелку скалится: «Барин болен, уехал». Вчера прихожу — а Пыжов говорит: «Срок вышел, голубчик. Твои часы проданы». И ржет мне в лицо.

Я достал абу — серебряную монету в двадцать копеек. Положил на стол.

— Это тебе на жито и молоко. И печь протопи, а то плесенью сам обрастешь.

Студент смотрел на серебро как на чудо.

— Я не могу… за что?

— Это аванс, Костя. За будущую консультацию. А часы твои я верну. Считай, это моим подарком будет.

Пора было переходить к делу.

— Ну, выкладывай, Константин Сергеич. Что умеешь руками и головой?

Костя встрепенулся. В глазах за стеклами очков вспыхнул фанатичный огонек. Он начал говорить — сначала сбивчиво, потом все увереннее. Химия. Аффинаж. Гальванопластика.

— Можешь медь серебром покрыть так, чтоб не слезло под ногтем? — перебил я.

— Легко. — Костя даже обиделся. — Нужен только гальванический элемент и соли серебра.

Он заговорил о сплавах, баббитах и пиротехнике. Признался, что знает составы «гремучего студня» и как сварить дымный порох. Я смотрел на него и видел не забитого студента, а настоящий сундук с инструментами. В моем времени такие знания гуглятся за пять минут, но тут парень был чистым золотом. Я купил «Феррари» по цене старого велосипеда.

— Слушай задачу, химик. Если мне надо, чтобы толпа на рынке ослепла и чихала минут пять, но никто не умер. Что взять?

— Перец. — Костя задумался всего на секунду. — Кайенский или черный. Но он тяжелый. Нужен носитель: печная сажа или табачная пыль. Если смешать один к одному и подбросить — будет висеть облаком. Дышать невозможно, глаза режет, а вреда никакого.

— Годится. — Я поднялся. — Готовься, скоро понадобишься.

Я вышел на улицу. 4-я Рождественская гудела цокотом копыт. В голове щелкали счеты. Выкупить часы у Пыжова — десять рублей. Отдать свои кровные жирному маклаку? Ну уж нет. Значит, надо не тратить, а зарабатывать.

Новый чердак встретил меня спокойствием. Кремень храпел на весь чердак, подложив под голову узел с вещами. Сивого и мелюзги видно не было.

Будить Кремня не стал — пусть восстанавливает силы, они нам скоро понадобятся.

Я отошел к дальней кирпичной трубе, где тени были гуще всего. Принял стойку. Ноги на ширине плеч, центр тяжести чуть смещен.

Джеб. Кросс. Нырок. Серия.

Получалось коряво, слабо и косо. Но я не сдавался. Медленно приучая тело правильно бить и стоять.

Когда начало получаться сносно, ускорился.

Воздух свистел от ударов. В этой эпохе дрались широко, маховыми ударами «от плеча», как пьяные ямщики на ярмарке. Я же вколачивал кулак в пустоту, резко доворачивая кисть в последний момент.

— Тьфу ты… — раздался хриплый голос. — Ты чего это, Пришлый?

Кремень сидел на рогоже, потирая заспанную рожу.

— Занимаюсь, — коротко бросил я, не сбавляя темпа.

— Чего-чего? — Кремень ухмыльнулся, оголив щербатые зубы. — Треплешься ты, паря, как баба подолом. Кто ж так дерется? Сила — она в плече, в размахе! А ты прыгаешь, как блоха на гребешке. Смешно глядеть.

Я закончил серию резким апперкотом и выдохнул, вытирая пот со лба

— Как там твой студентик? Не сбежал, завидев твою бандитскую харю? — Кремень зевнул, теряя интерес к моей «гимнастике».

— Не сбежал. Студент теперь наш. За абу и обещание вернуть часы он нам хоть черта в бутылке сварит.

Кремень нахмурился, его веселье как рукой сняло.

— Абу? Ты что, Пришлый, общак на этого дохляка тратишь? Да за столько мы бы три фунта жито взяли и пол-арбуза в придачу.

— Эти сорок копеек, Кремень, нам через неделю обернутся золотыми червонцами. Студент — это наш ключ к Сенной. Пыжов его кинул, а мы на этом кидке построим такой шухер, что вся Лиговка вздрогнет.