Начало

Я выдохнул так шумно, что с губ сорвался свист. Ну слава тебе, господи. Дактилоскопию еще не завезли. Можно лапать хоть самого губернатора за эполеты — если не поймали за руку, доказать ничего не смогут. Бертильонаж с его замерами ушей мне не страшен — меня в картотеке нет.

— Но булки не расслабляй. — Кремень вмиг посерьезнел, хищно поводя носом. — Антипыч — это полбеды. Его не зря «карманом» зовут. Околоточный — он хозяин на районе, барин, но с ним перетереть можно. Он как купец — товар, деньги, свобода. Торгаш в погонах.

— А с кем нельзя? — Холодок пробежал по позвоночнику, намекая на новые неприятности.

— С духами не договоришься, — начал лекцию Кремень, загибая грязные пальцы. — Городовые. В шинелях серых, столбами на перекрестках торчат. Тупые как пробки и свистят по любому поводу. Толку от них мало, но, если толпой навалятся, сапогами забьют.

— Это пехота, — отмахнулся я. — Дальше.

— Дальше — шпики. — Голос Кремня упал до заговорщицкого шепота. — Ходят в штатском, всякими прикидываются, уши греют по чайным да ночлежкам. Их не видно, но они везде, как вши. Сдал кто — и привет. Но самое страшное…

Он сделал паузу, словно боялся вслух произнести имя демона.

— Легавые. Или борзые. Сыскная полиция. Вот эти — звери лютые. Охотники. Им твои гроши не нужны, им надо человека затравить.

— Наслышан, — кивнул я.

— Был тут такой… Путилин. — Кремень перекрестился, будто помянул нечистого к ночи. — Иван Дмитрич. Говорят, сам дьявол ему на ухо нашептывал. Он, бывало, в бродягу переоденется, сядет с тобой за стол, водку пьет, за жизнь трет, душу выворачивает… А потом — хрясь! И ты в кандалах. Он мысли читать умеет. Вроде как в отставку собрался, «абшит» получил, но дело его живет. Щенки его подросли. Если Сыскная за нас возьмется — суши сухари, Пришлый. Из-под земли достанут. Не откупишься.

Сивый зябко передернул плечами, перехватывая мешки поудобнее. Аромат чая, пробивавшийся сквозь грубую холстину, уже не казался запахом победы. Он пах риском и казенным домом.

Я задрал голову, глядя на низкое, свинцовое небо Петербурга. Пока мы щиплем мелочь по карманам и таскаем банки с леденцами — нами занимаются антипычи. Это бизнес, часть экосистемы. Но взлом замка, пусть и на вшивой лавке, — это уже заявка на высшую лигу. Начнем работать по-крупному — придут борзые.

И тогда знания из будущего про отпечатки пальцев мне помогут не больше, чем представления об устройстве атомной бомбы. Против полицейской системы работает только другая, своя система.

— Усек, — сказал я жестко, подводя черту. — Значит так. Надо место менять. Под мостом мы как на витрине — любой дух найдет, а шпик срисует. Нужна нора поглубже и потише. И, пока не переедем, с добычей не светить.

Мы двинулись дальше, в темноту, унося на плечах ворованный чай и тяжелое, как могильный камень, знание: в этом городе даже на крыс есть свои хищники.

Своды моста встретили родной сыростью и амбре, которое теперь казалось ароматом домашнего очага. Сивый с облегченным стоном, похожим на выдох парового котла, сбросил ношу на грязный песок. Холстина глухо ударилась о землю — звук вышел тяжелым, плотным, так звучит настоящее, полновесное богатство.

Вокруг серело. Питерское небо наливалось цветом грязной половой тряпки, обещая скорый и промозглый рассвет — самое время для тоски и ревматизма.

— Надо глянуть, чего мы там, — хмыкнул Кремень и тут же принялся развязывать узлы.

Мы молча уставились на сокровище.

Два пуда «кирпичного» — черные, плотные плитки, спрессованные в камень. Выглядели они как куски сланцевой породы, которой только мостовые мостить, но на деле это была твердая валюта. Чай, который не портится, не мокнет и всегда в цене у простого народа. Золотой стандарт нищеты.

Рядом пестрело десятка два бумажных пачек: «Царский», «Байховый», «Фамильный». Товар деликатный, господский. Легкий по весу, неподъемный по цене.

И россыпь веселых жестянок. «Георг Ландрин». Монпансье. Штырь, не утерпев, тут же вскрыл одну, и теперь за его щекой перекатывался леденец, а на чумазой физиономии блуждала блаженная улыбка клинического идиота.

Плитка «кирпичного» легла в ладонь, приятно холодя кожу. Добротно. Но радости не было. Вместо триумфа внутри росло четкое понимание: мы сидим не на мешках с чаем, а на бочке с порохом, к которой уже поднесли фитиль.

— Налюбовались? — Взгляд уперся в переносицу Кремня. — А теперь собирайтесь. Уходить надо. Насовсем.

Пахан, который уже примеривался, куда бы припрятать мешки в нише опоры — обустроить уют, так сказать, — замер.

— В смысле — уходим? — Бычья шея напряглась, выдвигая челюсть вперед. — Ты, Пришлый, не гони. Это мое место. Я его два года держал, каждую крысу тут в лицо знаю. Тут Лавра рядом, там огольцы по праздникам сшибают столько, что купцы завидуют. Река, опять же, под боком… Куда идти-то? В чисто поле, задницу морозить?

— В тюрьму. — Ответ прозвучал буднично, как прогноз погоды. — Если останемся — прямая дорога на каторгу.

Пришлось встать, отряхивая с колен песок и остатки иллюзий.

— Сам подумай, Кремень! Никифор нас срисовал. Он тебя как облупленного знает. Знает твою рожу, твой новый пиджак, знает, что ты под этим мостом живешь, как жаба в болоте.

— Так я ж ему заплатил! — Праведное возмущение в голосе пахана могло бы разжалобить камень. — Мы в расчете!

— Он мент… тьфу, он околоточный. Его слово стоит ровно столько, сколько звенит у тебя в кармане. Сегодня он взял с тебя рубль за ночное шатание. А утром придет лавочник в участок. Расскажет, что у него вынесли товару на сотню целковых. И что замок вскрыли, не разбив.

Шаг вплотную, глаза в глаза.

— Это, друг мой ситный, уже иное. Начальство начнет Никифора дрючить во все щели: «Найди воров!» И что он сделает? Вспомнит нас. И поймет: вот они, голубчики. Придет сюда с нарядом городовых, возьмет тепленькими, еще и медаль получит. Твой рубль его не остановит. Рубль он уже пропил.

Кремень побледнел под слоем копоти. Железобетонная логика крушила его мир. Уютное феодальное владение под мостом рассыпалось в прах.

— И… куда? — Голос вожака дрогнул, дав петуха. — У нас добра — воз. Не на горбу же по городу таскать, как цыгане.