Начало

— Цыц.

Попытка номер два. Профиль с боковым пропилом.

Ключ скользнул в скважину мягко, с легким натягом, словно патрон в патронник. Подушечки пальцев ощутили, как бородка уперлась в пружину сувальд.

Поворот.

Щелк!

Сухой металлический щелчок в ночной тишине грянул пистолетным выстрелом. Дужка отскочила. Железный цербер капитулировал перед куском металла.

Глаза Кремня полезли на лоб.

— Ну ты жук, Пришлый… — выдохнул он с благоговением. — Золотые руки… Хоть и из одного места растут.

Тяжелая скоба легла в карман, чтобы не брякнула. Дверь поддалась с легким, жалобным стоном несмазанных петель.

Внутри воздух можно было резать ножом — за день жара настоялась, сварив ароматы гвоздики, лавра и дешевого кофе в густой, удушливый кисель.

— Не топать. — Команда читалась по губам. — Работаем.

Первым делом — к прилавку. Рывок выдвижного ящика кассы. Пустота. Лишь пара сиротливых медных грошей, забытых в щели на размен.

— Умный торгаш, — кольнуло профессиональное разочарование. — Ну ничего. Возьмем натурой.

Кремень уже хищно нацелился на полки с «элитным» чаем. Лапа сгребла банку с драконом, явно намереваясь с наслаждением размозжить ее об пол.

— Не трожь! — шипение вышло змеиным. — Это мусор. Там ничего нет, кроме нашей глупости. Берем то, что весит мало, а стоит дорого. То, что продать можно или сожрать.

— Сахар! — алчно выдохнул Сивый, вертя головой в поисках синих конусов.

— Ты че, дурак? Сахар — по гривеннику фунт, а чай, даже самый скверный, — вчетверо дороже!

— И чо брать? — уныло протянул грузчик, опуская мешок.

Чиркнула спичка — риск, но оправданный.

— Вон те. «Кирпичи».

На нижней полке чернели плитки прессованного чая. Того самого, что лавочник звал солдатским. На вид — кусок гудрона, но товар честный, крепкий, неубиваемый. Валюта для любого рынка, для любой казармы.

— Грузи весь ряд, — по-хозяйски распорядился я. — Если чай в кирпич спрессован — он уж точно не спитой!

Пока парни сгребали плитки, наполняя холстину глухим, тяжелым стуком, взгляд зацепился за пестрые жестянки повыше. «Георг Ландрин».

— Оп-па. А вот и десерт.

Монпансье. Леденцы. Маленькие, звонкие баночки, набитые цветными льдинками. Товар легкий, ходовой. Дюжина банок исчезла в моих карманах, еще столько же с веселым грохотом посыпалось в мешок к Сивому.

— Хватит! — Команда прозвучала через две минуты. — Жадность всегда губит. Уходим.

Мешки набиты ровно в меру — бежать можно, не выплевывая легкие. На улице воздух ударил в ноздри прохладой, пьяня после этой пряной душегубки.

— Все? — Кремень смачно сплюнул на крыльцо. — А витрину?

— Погоди. Щас все будет.

Первым делом, нырнув обратно в лавку, я открыл форточку в боковом оконце. Затем, выйдя вновь наружу, закрыл замок.

Дужка скользнула обратно в петли. Провернул ключ. Рывок для проверки — держит. Теперь лавка выглядела так же невинно и неприступно, как пять минут назад. Все закрыто. Все надежно.

— Пусть утром сюрприз будет. — Кривая усмешка сама наползла на лицо. — Представь рожу приказчика. Замок цел, дверь закрыта, а внутри — шаром покати. Он же умом тронется, гадая, как мы сквозь стены прошли. А потом хозяин увидит, что форточка открыта. Решит, что приказчик забыл ее вечером закрыть и к ним залезли через нее. Выгонит эту гниду пинком под зад, да еще жалование удержит. А потом, через годик–другой, мы, пожалуй, еще раз к ним наведаемся. По старой памяти. Ибо не хрен!

Кремень перевел взгляд с закрытой двери на меня. В глазах мелькнул суеверный холодок.

— Демон ты, Пришлый…

— Двигаем. В тень. Живее.

Мы нырнули в черноту подворотни, оставив за спиной спящий проспект и ограбленного мошенника, который посапывал в своей постели, уверенный в надежности замков с клеймом «Мастерская Глухова». Красота.

Свистнули легонько, и к нам тут же вернулись Шмыга и Штырь.

— Ну чаво? Как? — полез сразу Штырь с расспросами.

— Кучево, — не удержался от похвальбы Кремень.

Мы уходили, петляя в переулочном лабиринте, как тени, тяжело нагруженные ароматной и сладкой добычей. В стае царило шальное, граничащее с истерикой веселье. Адреналин, схлынувший было после вскрытия замка, теперь пузырился в крови дурной радостью.

И тут шестое чувство шепнуло «Стой!», внутренняя сигнализация, отлаженная девяностыми и боями в горах, взвыла, прежде чем мозг осознал угрозу. Рука сама взмыла вверх, рубя воздух жестом «Внимание!».

Парни, едва не врезавшись мне в спину, застыли.

Тишина. Липкая, ватная тишина окраины спящей столицы. А потом сквозь нее, как гвоздь, проступил Звук.

Скрип… Цок… Скрип… Цок…

Где-то впереди, за поворотом. Подкованный каблук, чеканил по булыжнику приближающийся приговор…

Так не бредут пьяницы, возвращающиеся от девочек, не шаркают работяги. Так ходит Власть, проверяющая свои владения.

— Карман! — одними губами выдохнул Кремень, кивая на глубокую нишу — глухой проем заколоченных ворот доходного дома.

Мы вжались в спасительную щель, провонявшую сырой штукатуркой. Сложнее всего пришлось Сивому: с его габаритами медведя и двумя мешками в охапке он категорически не желал становиться невидимкой. Пришлось буквально утрамбовать его в угол коленом.

Шаги приближались — медленные, но неотвратимые. Обладатель сапог никуда не спешил — он знал, что эта улица, эта ночь и этот город принадлежат ему по праву сильного.

В дрожащее на ветру пятно света от газового фонаря вступила фигура околоточного надзирателя. Лет сорока, с лицом, вырубленным из мореного дуба, и жесткими щетками усов.

Выглядел он колоритно, хоть сейчас на лубок. Его торс плотно облегал темно-зеленый двубортный мундир.

В другой раз я бы, может, и хмыкнул над такой модой. Но сейчас было капец как не до смеха.

На шее этого щеголя змеился, уходя под мышку, ярко-красный витой шнур. А на поясе, оттягивая лакированный ремень, висела кобура. Этот шнур — нихрена не аксельбант. Это страховочный ремешок. Там, в коже огромной кобуры, спал «Смит-Вессон» нехилого калибра. Такая игрушка вышибает мозги и юношеские амбиции с одного выстрела.

Он прошел в паре метров от нашего убежища. Скрипнула амуниция. Звякнула цепь шашки о бедро. Дыхание перехватило, а пульс бился где-то в горле с таким грохотом, что казалось — эхо гуляет по переулку.

Надзиратель замедлил шаг. Повел носом, втягивая летний воздух. То ли почуял миазмы наших немытых тел и страха, то ли просто наслаждался прохладой.

Секунда растянулась в вечность. Тень фуражки скользнула по краю ниши. Спина в мундире начала удаляться.

«Пронесло», — мелькнула шальная мысль. Сведенные судорогой мышцы начали расслабляться. Сивый, до этого не смевший вдохнуть, позволил себе микроскопическое движение, чтобы сменить позу затекших рук.

Увы.

В недрах мешка, который Сивый прижимал к животу, что-то тренькнуло. Видно, одна жестяная банка с леденцами качнулась и прижалась к другой.

Дзынь.

Звук вышел тихим. Едва слышным. Будто комара прихлопнули. Но в ночной тишине он ударил набатом.

Ритм шагов на мостовой мгновенно оборвался. Скрип сапог смолк.

Мы замерли, превратившись в соляные столбы.

Околоточный медленно повернул голову в нашу сторону. Правая рука плавным движением легла на клапан кобуры.

В густой тени ниши нас не было видно.

— Кто здесь? — Его голос прозвучал спокойно, буднично и абсолютно без страха. — А ну, выходи!

[1] Мент — сыщик (Упоминается у В. Крестовского).