Страница 21 из 24
— Думаешь, я кайф ловил, когда причинял тебе боль? — Артем заводится. — Я пытался решить эту проблемы тысячью разных способов, и ни один не давал нужного результата.
— Ты бы так просто отказался от меня? — спрашиваю тихо.
— Я никогда от тебя не отказывался, Катя. Даже те поцелуи прилюдные — лишь картинка. Никакой близости с Дианой нет. Да, мы живем в одном доме, но это лишь видимость отношений. У нее своя жизнь, у меня своя.
Я обнимаю себя руками.
Артем кладет руки мне на лицо и поворачивает к себе, вглядывается в глаза:
— Прости меня, Катя, но я правда не мог поступить иначе. На кону стояло и стоит слишком многое, и тут дело даже не в деньгах. Я тебя любил, люблю и буду любить.
— Что будет дальше, Артем?
Бывший смотрит на мой живот и медленно протягивает руку, кладет сверху. На его губах расцветает счастливая улыбка, и он спрашивает тихо, словно боится разбудить спящего малыша.
— Это мальчик или девочка?
— Девочка.
— Дочка, значит.
Артем становится на колени и поднимает взгляд, смотрит внимательно, ждет, что я остановлю его, но я молчу. Он поднимает футболку и целует живот.
Дочка внутри, будто чувствуя папу, толкается. Артем смотрит на меня с восхищением, а потом обращается к животу:
— Привет. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя и твою маму. И я обязательно защищу вас.
Смаргиваю слезы. Артем поднимается:
— Тебе придется уехать, Катя. Я сам решу все с Виктором.
Я лишь киваю, понимая, что в данном случае действительно лучше попридержать гордость.
Артем берет в руки мой телефон и вносит в него что-то.
— вот мой номер. Он оформлен на левого человека и не отслеживается. Звони мне на него. Завтра за тобой приедут от меня, а ты пока собери вещи.
— Мне рожать скоро, Артем, — напоминаю ему.
— К этому времени я все решу.
Молчу.
— я не простила, Артем. И не поняла тебя. Но сделаю так, как ты скажешь, при условии, что мой ребенок останется со мной.
Бывший муж выдавливает из себя улыбку:
— На первое время мне хватит и этого.
Наклоняется и целует меня в щеку.
— Я люблю тебя.
25.
Артем
Я паркуюсь у неприметного домика, в котором когда-то жили родители моего отца.
Не то чтобы его тут невозможно было найти доброжелателям, скорее отец сбежал из дома, где его пилила мать. Она так и не смогла его простить.
Парадокс в том, что в долги он влез из-за матери. Она давила на него годами, говоря, что бизнес нужно выводить на новый уровень, что она засиделась на одном месте, хочет изменений и нового статуса.
Отец пошел не туда и связался не с теми людьми.
И оказался полностью виноват во всем. Мать выгнала его из дома. Я не вмешивался.
Они взрослые люди, мне бы со своей жизнью разобраться.
В общем, отец уехал, и мне кажется, что в деревне он даже чувствует себя спокойнее, —по крайней мере, никто не стоит над душой и не рассказывает, какое он ничтожество. Мать умеет это делать филигранно.
Открываю калитку и прохожу на территорию.
Тут все заброшено. Трава разрослась так, что не видно соседнего дома. Естественно, ни о каком уходе за приусадебным участком речи быть не может.
Отец уже поставил на себе крест и готовится ложиться в гроб.
Иду по заросшей дорожке и подхожу к дому, дергаю ручку двери, захожу внутрь.
Дом небольшой — несколько комнат, ванная и кухня.
Воздух спертый, сразу же в нос ударяет множество запахов, в том числе перегара и немытого тела. Отец и раньше периодически уходил в короткие запои, но мать быстро приводила его в себя и ставила на ноги.
Теперь она полностью махнула рукой на собственного мужа.
Отца нахожу спящим на диване в трусах и футболке. Вокруг батарея бутылок, какая-то засохшая еда в тарелках. По комнате летает несколько мух.
Выглядит все так, что аж тошнота подкатывает к горлу, ноя ее игнорирую.
Первым делом открываю по всему дому окна. Пусть хоть немного проветрится, потому, что такое чувство, что зажги я спичку — все полыхнет.
Затем снимаю пиджак и закатываю рукава рубашки.
Отец храпит на всю комнату. Я подхожу ближе, трясу его, но все бесполезно — он не просыпается, лишь храпеть перестает.
Беспощадно тяну его, укладываю в ванну и врубаю ледяную воду.
Это помогает. Отец начинает приходить в себя, что-то бормочет, отмахивается от струй, но я упорно направляю их ему в лицо.
— Вот ты гаденыш, сынок, — звучит практически бессвязно.
— обязательно расскажешь мне подробнее об этом, когда придешь в себя.
Особо не усердствую, чтобы не перестараться. Медленно, но отец все-таки приходит в относительно нормальное состояние.
Я вручаю ему мыло и ухожу из ванной комнаты, осматриваюсь на кухне.
Ну а тут настоящий апокалипсис.
Как еще тараканы и мыши не поселились вместе с батей?
Первым делом избавляюсь от всего алкоголя — скручиваю крышки с бутылок и выливаю содержимое. Кое-что из посуды выкидываю прямо с засохшей едой, что-то по мелочи мою.
Холодильник тоже проверяю, нахожу сыр и масло. Варю овсянку на воде, делаю нехитрый бутерброд.
Батя выходит на кухню в более-менее адекватном виде. Переоделся. Одежда несвежая, но хотя бы без пятен. Он небритый, вид у него очень помятый, но хоть держится на своих двоих.
— Ешь, — ставлю перед ним тарелки и чай.
Отец тяжело вздыхает и поднимает на меня молящий взгляд.
— Нет. Я все вылил.
Сажусь на стул напротив него.
— Бать, ты мне нужен. Хватит бухать, это уже не решит проблемы.
— Понял, — вздыхает отец и начинает есть. — А кофе не будет?
— Пей чай.
— Ну и гадость ты мне подсунул, сынок, — кривится, разглядывая овсянку.
— Ешь. Гадость это выжирать вискарь как воду.
Отец морщится, но ест. Бледнеет, краснеет, тем не менее делает над собой усилие и съедает все, что я поставил перед ним.
— идем на улицу, — дергаю его за локоть.
Выходим на улицу, садимся в тени, под крыльцом.
— Сигарета хоть есть? — спрашивает он
— Ты в завязке.
— Не будь жадиной, я тебя не так воспитывал.
Лезу в карман, достаю оттуда одну сигарету:
— Только одна!
— вот это мой сынок.
Пока батя курит, я говорю:
— Дело приняло другой оборот, отец. Все существующие договоренности нужно нужно аннулировать и искать другой выход.
— Что изменилось? — постепенно включается в разговор.
— Катя беременна.
Он замирает и переводит взгляд на меня
— Я стану дедом? — поднимает брови
Тихо смеюсь:
— станешь, даже не сомневайся.
Отец выкидывает сигарету:
— Вот это ты даешь, сынок, — хмурится. — Это когда ты успел, вас же развели?
— Еще в браке, — улыбаюсь счастливо.
Он видит это, и его лицо тоже светлеет.
— Что делать собираешься? — спрашивает у меня.
— от Кати и ребенка не откажусь. Это больше не обсуждается.
— Ясно. — Переводит взгляд на улицу. — Как решать будем с Шалимовыми?
— У меня есть одна мысль, которая поможет решить проблему, но нужно твое согласие и согласие отца Дианы.
— Хочешь отказаться от своего пакета акций в ее пользу? — отец соображает быстро.
— Хочу.
Это означает, что наше дело уйдет в чужие руки, а наша семья останется с голой жопой.
В прямом смысле. Все имущество — движимое, недвижимое — заложено.
— Ты пойдешь на это? — переспрашивает отец. — У тебя не останется ничего.