Страница 58 из 89
Глава 20
Гитару мой отец купил, когда я был в пятом классе. Играть папаша не умел, — так, побренчит бывало, немелодично споет «Чунгу-чангу» или «Я помню, друзья, караваны ракет», — не умел, но считал, что в доме гитара должна быть. И она была. Обыкновенно висела на стене рядом со шкафом, иногда пылилась на шкафу.
Я изредка брал инструмент в руки, теребил струны, кричал в резонатор — нравилось мне, какое в результате получалось эхо.
Когда отец уходил от нас с матерью, он зашел в мою комнату. Долго сидел на стуле, смотрел, как я делаю уроки — на самом деле никаких уроков я не делал, просто чертил в тетради закорючки. Потом отец встал, сказал тихо:
— Ну, тогда я пошел, Сережа?
— Угу, — отозвался я.
Он шагнул к двери, обернулся через плечо и сказал:
— А гитару я тебе оставляю. Может, научишься играть.
В седьмом классе я стал выходить с гитарой во двор. Сидел на лавке, бренчал, умиляя московских бабулек. Однажды ко мне подсел вихрастый пацан на пару лет меня старше.
— Хороший инструмент, — говорит. — Дашь сыграть?
На дворе стояли лихие 90-е, и я сразу понял, что к чему. Закричать «Грабят!»? Рвануться в подъезд, звонить во все двери?
— Да не боись, верну, — усмехнулся он.
Я протянул парню гитару и, к моему удивлению, он не рванул со всех ног в арку, а провел по струнам, встряхнул волосами, и бойко сыграл сразу же понравившуюся мне мелодию.
— Держи, — он протянул мне гитару. — Пару струн надо подтянуть, а так все ок.
— Супер, — сказал я. — А что это за музло?
— «КиШ», «Кукла колдуна».
— Классно! — еще раз восхитился я. — И играешь ты классно! Вот бы мне научиться!
И парень этот по имени Кирюха Соболев, который, как оказалось, жил в соседнем доме, за лето научил меня нескольким аккордам. Затем я купил в книжном магазине самоучитель игры на гитаре, и через пару лет считался во дворе неплохим гитаристом. Во всяком случае, чтобы поразить девчонок моих умений вполне хватало.
— Ну, пусть споет Денис, — говорит Владилен Львович и передает мне гитару. Беру инструмент в руки. В голове проносится весь мой нехитрый репертуар, с которым я блистал в выхинском дворе в девяностых. Но сейчас не 1996-ой, а 1974-й, и мне нужно быть максимально осторожным, распоряжаясь теми пластами информации, что, словно полезные ископаемые, залегают в глубинах моей памяти.
Песни «Короля и Шута», очевидно, здесь будут неуместы. Чего доброго, какой-нибудь Жорка Серебряник еще и донесет в пионерскую организацию — дескать, Дениска Матвеев в походе на поляне исполнял подозрительные песни, идущие вразрез с ленинскими идеалами.
Конечно, велик соблазн сбацать какую-нибудь «Траву у дома» или «Я свободен» — уверен, эти песни пионерам зайдут. Однако подсознательно я чувствую, что такие ценные экземпляры из моей памяти лучше приберечь на будущее — еще пригодятся. Здесь же, в лесу, будет правильно спеть что-то попроще.
Провожу пальцами по струнам, прислушиваюсь к строю. Гитара у Владилена Львовича старенькая, но ухоженная, с ровным, теплым звуком. В наступившей тишине слышно, как потрескивают угли костра.
— Денис, не томи! — смеясь, кричит Алиса. Борис и Леонид послушно подхватывают:
— Давай уже, Матвеев!
Ударяю по струнам и пою:
'На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,
Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,
Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.
Ну и пусть будет нелегким мой путь,
Тянут ко дну боль и грусть,
Прежних ошибок груз.
Но мой плот, свитый из песен и слов,
Всем моим бедам назло
Вовсе не так уж плох'.
Я заканчиваю петь в полной тишине. Странно, вроде бы неплохо исполнил.
— Ну, так себе песня, — говорит Оля Синявина, наклоняясь ко мне так, что ее волосы касаются моего лица.
Другие пионеры также не в восторге. Кто-то даже смеется.
— Упадочные слова, Денис, — серьезным тоном говорит Рэм Иванович. — Просто плыть на плоту по течению — это не для пионера, не для комсомольца. Мы предпочитаем бороться и плыть против течения. Тут есть что-то плоское…
«Хорошо, не сказал, плоскоземельное», — думаю я.
— А мне понравилось, — подает голос Анна Андреевна, однако я чувствую: она просто меня защищает, и Юрий Лоза ей совсем не зашел. — Сам сочинил?
— Нет, — поспешно отвечаю я, передавая гитару ребятам. — Один парень в подъезде, Кирилл Соболев.
— Как приедешь в Москву, передай Кириллу, чтобы не сочинял песен, — смеется Алиса. Вот так отплатила наша «сидни суини» за похвалу ее стихам.
Кто-то начинает петь «Погоню», но я не подпеваю. Не сказать, чтобы неудача с «Плотом» Лозы меня сильно удивила, однако, это первый случай, когда мой «контент из будущего» подвергся обструкции в прошлом, — эдакий щелчок по носу. Не больно, но неприятно.
— Не хмурься, — шепчет Оля. — Пел хорошо, просто песня плохая.
Мне становится чуть веселее. Время за гитарой летит незаметно: на поляне уже темно, деревья как будто плотнее обступили круг света от костра, у которого сидят пионеры и вожатые. Невольно думаешь: а ну, кто-нибудь смотрит на нас из темноты?
Оля вздрагивает: видно, тоже подумала о чем-то таком. Я чувствую, как она сильнее прижимается ко мне теплым, мягким боком.
Владилен Львович откладывает гитару и говорит:
— А что, орлята, обед был давно, не пора ли нам и об ужине подумать?
— Пора! — кричат пионеры.
Действительно, мой юный желудок уже напоминает о себе.
— Тащите картошку! — приказывает Анна Андреевна.
Картошки у нас осталось с ведро — и вся она отправляется в костер. Рэм Иванович присыпает клубни углями.
Пионеры и вожатые снова рассаживаются на бревнах и Владилен Львович, поблескивая в полутьме глазами, говорит «зловещим» голосом:
— А теперь — страшные истории!
— Ура! — кричат девчонки. — Расскажите, Владилен Львович!
Тот тут же начинает рассказывать:
— В лагерь «Радуга» пришла новая вожатая. Молодая, веселая девушка, очень красивая.
— Как наша Анна Андреевна, — вставляет Катя Бакадзе.
— Да, как Анна Андреевна, — соглашается Владилен Львович, слегка смущаясь и почему-то взглянув на меня. — Так вот. Евгения — так звали эту комсомолку, быстро нашла общий язык с ребятами, завоевала их доверие. Все было хорошо, но вот только… — здесь Владилен понизил голос до свистящего шепота и пионеры притихли. — вот только вскоре дети из ее отряда стали бесследно пропадать.