Страница 45 из 89
Анастас уже вернулся, и вернулся мрачнее тучи. Видно, не перепало ничего от Алисы. Швабрин молча собирает помывочные принадлежности и, шлепая темно-зелеными вьетнамками производства завода «Полимер» в городе Сланцы (отсюда и народное название этой обуви — сланцы), направляется в душ.
На меня Швабрин даже не взглянул. Может, успокоился парнишка, взял себя в руки, и мне не придется учить его уму-разуму, рискуя своей пионерской «карьерой».
Успокаиваюсь, беру расческу, начинаю причесываться, и тут ловлю на себе взгляд из глубины комнаты. Самвел Погосян, конечно же. Армянин отводит глаза и, насвистывая что-то под нос, начинает подбрасывать вверх мячик для пинг-понга. Эх, не к добру это, не к добру. Надо быть начеку, эти двое явно что-то замышляют.
Окончательно убеждаюсь в том, что надо мной нависла угроза, по поведению Жени Гурина, моего соседа снизу. Обыкновенно он разговорчив и доброжелателен, хотя мы с ним и близко не дружим. Сейчас Женя смотрит исподлобья, отворачивается, избегает моего взгляда. Видать, Анастас и Самвел с ним доходчиво побалакали. Ну-ну.
Колька Ларионов тоже не особо настроен общаться. Лежит на кровати, отгородившись «Тенью каравеллы» Крапивина.
— Коль, — зову я. — Ужинать идешь?
Он кладет книжку, слезает со своего яруса.
— Пошли.
Выходим из комнаты, идём по коридору. Чувствую, рыжий что-то хочет мне сказать, но ждет, когда я с ним заговорю. Я молчу, и Колька не выдерживает:
— Слушай, Денис, а зачем ты притворялся, что не умеешь играть в волейбол?
— В смысле? — удивляюсь я, и тут же понимаю, что он имеет в виду.
— Ты уже забыл, как в начале смены я тебя разбил в пух и прах? — подтверждает мою догадку приятель. — А тут вдруг такие финты выделываешь, что даже Владилена Львовича сделал.
Мы спускаемся по лестнице, и я лихорадочно соображаю, что бы такое соврать. Правду ведь не расскажешь — сорок лет жизни в другом веке, дворовый волейбол, просмотр тысяч матчей по телевизору… В результате ничего лучше старой, уже использованной ранее отмазки, мне придумать не удается.
— Понимаешь, Коль, — начинаю осторожно. — Я же утонул тогда. И после этого… ну, как будто что-то в голове щелкнуло. Я будто другим человеком стал.
Ларионов смотрит на меня с сомнением, но потом его лицо озаряется догадкой:
— А, я понял! Это как в книжках про индейцев — перед смертью человек видит всю свою жизнь, а если выживает, то становится мудрее!
— Видимо, так, — соглашаюсь с облегчением. — Давай считать, что я просто повзрослел. Не каждый же день тонешь.
Подумав немного, я добавляю, глядя на Кольку:
— Только ты, слышь, не вздумай… того…
Ларионов ржет и хлопает меня по плечу:
— Нее, чем тонуть, как ты, я лучше без волейбола обойдусь.