Страница 31 из 46
Но Том был в восторге от своего открытия, как он его называл, и говорил, что львы и песок достоверно показывают, что это Великая Пустыня. Он сказал, что мог бы определить еще раньше, чем мы увидели землю, что мы уже находимся где-нибудь над сушей, если б подумал об одной штуке, а когда мы спросили, что это за штука, он ответил:
– Эти часы. Это хронометры. О них можно прочесть в любом описании путешествий. Один из них поставлен по гринвичскому времени, а другой по сент-луисскому, как мои часы. Когда мы оставили Сент-Луис, было четыре часа пополудни по моим часам и этому хронометру и десять вечера по гринвичскому времени. Ну, в это время года солнце садится около семи часов. Вчера вечером я заметил время, когда солнце садилось: была половина шестого по гринвичским часам и половина одиннадцатого утра по моим и по тому хронометру. Значит, разница между моими часами с сент-луисским временем и гринвичскими была в отношении восхода и заката солнца шесть часов; но мы так далеко подвинулись к востоку, что оно зашло только на полтора часа раньше, чем следует по гринвичскому времени, мои же часы опередили его на четыре с половиной часа. Это значит, что мы достиг ли долготы Ирландии и были бы давно над сушей, если бы держали курс прямо, но этого-то и не было. Нет, сэр, мы свернули – свернули к юго-востоку, и, по моему мнению, мы теперь в Африке. Взгляни на эту карту. Видишь, каким плечом выдается Африка к западу. Теперь сообрази, как быстро мы летели; если бы мы держали прямо, то давно бы уже миновали Англию. Следите вы оба. Когда наступит полдень, мы встанем, и когда увидим, что от нас не падает тени, то гринвичские часы будут показывать двенадцать. Да, сэр, я думаю, что мы в Африке, и это важная штука.
Джим смотрел вниз в подзорную трубу. Он покачал головой и говорит:
– Господин Том, верно, тут бывает ошибка. Я не видал негров.
– Это ничего не значит – они не живут в пустыне. А это что такое, вон там, вдали? Дай-ка мне трубу.
Он долго всматривался и сказал, что видит как будто черный шнурок, протянутый по песку, но не может разобрать, что это такое.
– Ну, – говорю я, – теперь, пожалуй, нам удастся определить, где находится шар, потому что это, наверное, одна из тех линий, которые показаны на карте, – ты их называешь меридианами долготы – значит, нам стоит только спуститься да поглядеть на номер и…
– Ах, не мели, Гек Финн! Никогда не видывал такого пустомели. Неужели ты думаешь, что меридианы долготы проведены по земле?
– Том Сойер, они показаны на карте, и тебе это очень хорошо известно, и они здесь есть, и ты сам это можешь видеть.
– Разумеется, они есть на карте, но это ничего не значит; на земле-то их нет.
– Том, ты уверен в этом?
– Ну да, уверен.
– Значит, карта опять соврала. В жизнь свою не видал такого враля, как эта карта.
Том вспыхнул, я сцепился с ним, Джим поддал жару, высказав и свое мнение, и, пожалуй, мы пустили бы в ход другие аргументы, если бы Том не выронил трубку и не принялся хлопать в ладоши, как сумасшедший, и кричать:
– Верблюды, верблюды!
Я схватил трубку, Джим другую, и мы стали смотреть, но я был разочарован и сказал:
– Верблюды, слепая курица! Это пауки!
– Пауки в пустыне, треска?! Пауки, которые идут караваном? Ты никогда не соображаешь, Гек Финн, и я положительно думаю, что тебе нечем соображать. Разве ты не знаешь, что мы на милю от земли, и эта полоска еще на две или на три мили в сторону. Пауки – попал пальцем в небо! Пауки величиной с корову! Не желаешь ли спуститься и подоить их? Нет, это верблюды, самые настоящие. Это караван, вот что это такое, и растянулся он на целую милю.
– Ну, если так, то спустимся поглядеть на них. Я не верю, – и не поверю, пока сам не посмотрю и не узнаю.
– Хорошо, – говорит он и отдает команду: «Вниз и в ту сторону!» Когда мы спустились наискосок в жаркую погоду, то увидели, что это в самом деле верблюды, и брели они один за другим, нескончаемой вереницей, нагруженные тюками, а при них было несколько сотен человек, в длинных белых балахонах, головы у них были обмотаны какими-то шарфами с кистями и бахромой, которые свешивались вниз; у иных были длинные ружья, у других нет, иные ехали верхом, другие шли пешком. А погода была – ух, чистое пекло! И как же медленно они плелись! Мы слетели вниз совершенно неожиданно и остановились ярдах в ста над их головами.
Тут они подняли гвалт, иные кинулись ничком на землю, другие стали стрелять в нас, а остальные заметались во все стороны, также и верблюды.
Видя, какого переполоха мы наделали, мы поднялись опять на милю вверх, в прохладную погоду, и стали следить за ними оттуда. Прошло не меньше часа, пока они опять собрались и привели в порядок караван; затем они отправились дальше, но мы могли видеть в подзорные трубки, что они ни на что не обращали внимания, кроме нас. Мы двигались помаленьку и следя за ними в подзорные трубки, как вдруг заметили большой песчаный бугор, а за бугром будто люди собрались, а на верхушке его будто человек прилег и нет-нет, да и поднимет голову, точно сторожит, либо караван, либо нас, – наверное мы не знали кого. Когда караван подошел поближе, он сполз на ту сторону и кинулся к толпе людей и лошадей, – теперь мы их ясно видели, – и тут они вскочили в седла и понеслись, как пламя на пожаре, иные с копьями, а иные с длинными ружьями, и все вопили благим матом.
Они налетели, как бешеные, на караван, и спустя мгновение обе стороны столкнулись и смешались в кучу, и тут-то пошла пальба из ружей, какой вы и не слыхивали, и воздух наполнился дымом, в котором ничего нель зя было разобрать. Сражалось в этой битве человек шестьсот, и страшно было смотреть на них. Потом они разбились на отдельные кучки, которые дрались врукопашную, и носились и метались кругом, и набрасывались друг на друга, а когда дым немного рассеялся, то видно было, что земля усеяна убитыми и ранеными людьми и верблюдами и верблюды мчались по всем направлениям.