Пленница Громова

Глава 8.

Анна снова вынырнула из тяжёлой, вязкой дремоты — не столько от пробуждения, сколько от настойчивого, грызущего чувства голода, который впивался в живот острыми когтями. В первый момент она не поняла, где находится: комната была той же, но что‑то неуловимо изменилось — будто сама атмосфера стала плотнее, тяжелее, словно воздух пропитался чужим порядком и чужой волей.

Возле кровати стояли несколько брендовых пакетов — лаконичные, с узнаваемыми логотипами, будто из дорогого бутика, куда она никогда бы не зашла по своей воле. Из одного слегка выглядывала мягкая ткань футболки, из другого — край джинсов. Рядом, на тумбочке, стоял поднос с завтраком: тарелка с тостом и ломтиками сыра, чашка тёплого чая, маленькая миска с йогуртом.

Не раздумывая, Анна потянулась к еде. Руки всё ещё были туго забинтованы, движения выходили неловкими, угловатыми, будто она заново училась ими пользоваться. Но голод оказался сильнее осторожности — он заглушал даже страх. Она отломила кусочек тоста и торопливо съела, почти не чувствуя вкуса, лишь отмечая механически: тёплое, солёное, настоящее. Потом выпила чай — он был чуть сладким, тёплым, и это простое тепло на мгновение пробилось сквозь ледяную корку страха, сковывавшую её изнутри, как панцирь.

Она ела торопливо, жадно, будто боялась, что еду сейчас отнимут — так, как отнимали у неё всё остальное: свободу, право на объяснение, даже право на слёзы. И только когда тарелка опустела, а чашка опустела, в груди немного улеглось это острое, паническое чувство пустоты. Только тогда она заметила пакеты и поняла: ей приготовили одежду. Не её старые, заношенные вещи, к которым она привыкла, не её привычный мир, а что‑то новое, чистое, чужое. От этой мысли стало не по себе — словно ей пытались навязать новую роль, в которой она не хотела играть, словно эти вещи должны были стереть её прежнюю личность, подменив её кем‑то удобным для Громова.

Анна медленно огляделась, впервые по-настоящему рассматривая комнату, в которой её держали. Это была просторная спальня, обставленная сдержанно, без излишеств — будто специально, чтобы ничто не отвлекало, ничто не давало зацепиться взглядом, не рождало ложных надежд. Стены — в спокойных серо‑бежевых тонах, мебель — лаконичная, из тёмного дерева, отполированного до холодного блеска. Кровать широкая, с плотным покрывалом, которое казалось слишком идеальным, будто на нём никто никогда не спал, будто оно было создано лишь для того, чтобы подчеркнуть: это не дом, не убежище, а временная клетка. Окно было занавешено плотными шторами, не пропускавшими яркого света, — они отсекали не только солнце, но и вид на внешний мир, напоминая, что выхода нет. Никакой лишней мишуры, никаких личных вещей — комната выглядела как номер в дорогом отеле, куда её поселили не как гостью, а как заключённую, чью свободу оплатили чужой волей.

Рядом находилась дверь в ванную — Анна заметила её ещё раньше, но только сейчас решилась встать и пойти туда. Ванная оказалась такой же строгой и функциональной: белая плитка, выложенная с идеальной точностью, минималистичная раковина, душевая кабина с прозрачными стенками, будто специально созданными, чтобы ничего не скрывать. На полке стояли новые принадлежности — гель для душа, шампунь, полотенце. Всё новое, ни следа чужой жизни, ни намёка на то, что до неё здесь кто‑то бывал. Эта стерильная безупречность пугала почти так же, как крики Громова: она означала, что для него она — не человек, а функция, которую нужно поддерживать в рабочем состоянии.

Под тёплыми струями воды напряжение немного отпустило. Вода смывала не только следы усталости, но и на миг давала иллюзию чистоты, будто можно было смыть с себя и страх, и вину, и этот дом, и даже собственные воспоминания, если бы только напор был посильнее. Анна закрыла глаза, позволяя воде стекать по лицу, по шее, по плечам. На несколько минут мир сузился до этого тихого шума и ощущения тепла, до простого факта: она ещё жива, она чувствует, она существует.

Но когда она вышла, завернувшись в полотенце, реальность вернулась мгновенно, обрушившись на неё всей своей тяжестью. Волосы, длинные и густые, намокли и теперь тяжёлыми прядями липли к плечам и спине, холодными змейками обвивали шею. Анна провела по ним забинтованной рукой — бесполезно. Ей нужно было как‑то собрать их, чтобы не мешали, не липли к лицу, не закрывали обзор, будто даже волосы стали её врагом. Она огляделась в поисках расчёски, резинки, хоть чего‑то, но тумбочка и полки были пусты — идеально, пугающе пусты, как и вся эта комната.

«Где же она?» — пронеслось в голове. Резинка, которую она носила почти не снимая, пропала. Наверное, слетела где‑то во время работы в саду, затерялась среди крапивы и сухой травы, смешалась с землёй и пылью. Теперь волосы, высохнув, превратятся в пушистую копну, которую невозможно будет укротить, и она будет выглядеть ещё более нелепой, ещё более беспомощной. Эта маленькая, бытовая проблема вдруг показалась невыносимо тяжёлой — как будто отсутствие резинки было ещё одним напоминанием о том, что она здесь лишняя, что у неё нет ничего своего, даже такой мелочи, которая делает человека чуть менее уязвимым.

Анна ходила по комнате, оглядывая каждый угол, каждую щель, будто резинка могла вдруг появиться из ниоткуда, будто чудо могло случиться в этом доме, где чудеса были под запретом. Она пыталась собрать волосы руками, закрутить их в узел, но пальцы скользили по мокрым прядям, а бинты мешали, стягивали, не давали сделать даже это простое движение. В груди поднималась глухая, нервная паника — не из‑за волос, а из‑за того, что даже в такой мелочи она не могла ничего контролировать, не могла ничего сделать правильно, не могла быть достаточно хорошей, чтобы её просто оставили в покое.

Слезы подступали к глазам, горячие и злые, но она сжала зубы, не позволяя им пролиться. Плакать было нельзя — слёзы означали слабость, а слабость здесь была опаснее любой боли.

И в этот момент, когда она стояла посреди комнаты, беспомощно сжимая мокрые пряди, дверь резко распахнулась.

— Пошли, — коротко бросил охранник, даже не глядя на неё. — Хозяин ждёт.

Анна хотела сказать, что ей нужно ещё пару минут, что волосы мешают, что она не готова… Но встретила его пустой, ничего не выражающий взгляд — и слова застряли в горле, словно их придавило тяжёлой плитой. Она молча кивнула и вышла в коридор, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань новой футболки, будто даже воздух здесь был специально охлаждён, чтобы напоминать: она нежеланная гостья.