Пленница Громова

Глава 7.

Анна медленно приходила в сознание. Сквозь пелену забытья она ощутила мягкий матрас под спиной, ровный гул какого‑то прибора рядом и едва уловимый запах медикаментов — резкий, химический, вызывающий лёгкое головокружение.

Она приоткрыла глаза. Свет лампы над головой показался ослепительно ярким — она тут же сощурилась, пытаясь сфокусировать взгляд. Лучи резали глаза, заставляя слёзы скапливаться в уголках. Тело казалось чужим: тяжёлое, неповоротливое, словно налитое свинцом. В груди давило от ощущения безысходности — она снова здесь, в ловушке, и Громов всё ещё рядом.

Анна попыталась пошевелить руками — и почувствовала непривычную тяжесть и стянутость. Опустив взгляд, она увидела аккуратно забинтованные кисти, тонкие трубки капельницы, уходящие к вене на предплечье. Кожа под бинтами пульсировала тупой болью, но уже не так мучительно, как раньше. Однако облегчение не приносило радости — она знала: это лишь короткая передышка перед новым испытанием.

Рядом, в кресле у кровати, сидел пожилой мужчина в белом халате. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, на носу — очки в тонкой металлической оправе. Он держал в руках планшет, что‑то записывал, изредка поглядывая на показания приборов.

— Очнулись? — мягко спросил он, заметив, что Анна смотрит на него. — Вот и хорошо. Пульс стабилизировался, давление в норме. Руки обработали, ожоги неглубокие, заживут без следов. Главное — покой и время.

Анна хотела ответить, попросить воды, объяснить, что она не виновата в смерти Елены… Но слова застряли в горле, когда она перевела взгляд в дальний угол комнаты.

Там, в тени, почти сливаясь с темнотой, сидел Громов. Его фигура чётко выделялась на фоне тёмного кресла: прямая спина, скрещённые руки, неподвижный взгляд, устремлённый прямо на неё. Он не шевелился, не издавал ни звука — просто наблюдал. В этой неподвижности было что‑то пугающе хищное, будто он изучал её, оценивал пределы выносливости.

Сердце Анны пропустило удар. Всё, что произошло до потери сознания, нахлынуло волной: жгучая боль от крапивы, звон разбивающегося фарфора, его разъярённое лицо, крики, тряска… Перед глазами мелькали фрагменты — как кадры кошмарного фильма.

Инстинктивно она вжалась в спинку кровати, подтянув колени к груди. Пальцы, даже забинтованные, непроизвольно сжались, вызывая новую вспышку боли, но Анна этого почти не заметила. Страх затмил всё остальное, а вместе с ним пришло гнетущее чувство безысходности, тяжёлое, как могильная плита.

«Он здесь, — пронеслось в голове. — Он всё ещё здесь. И он не простил меня… Никогда не простит. Это никогда не закончится. Он будет ломать меня, пока не останется ничего — ни сил, ни воли, ни самой меня…»

Её дыхание участилось, грудь вздымалась неровно, а в горле встал ком. Она хотела позвать врача, попросить защиты, но боялась даже повернуть голову в его сторону — боялась привлечь внимание Громова.

Пожилой врач заметил её реакцию. Он проследил за взглядом пациентки, слегка нахмурился и тихо произнёс:

— Не волнуйтесь. Я обработал ваши ожоги, ввёл обезболивающее. Вам нужно отдохнуть.

Но Анна его почти не слышала. Её взгляд был прикован к Громову. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, плотно сжатые губы, холодный взгляд. Он не двигался, но в этой неподвижности чувствовалась скрытая угроза, словно хищник, выжидающий момент для прыжка.

«Что он задумал? — лихорадочно думала Анна. — Снова будет мучить меня? Заставит делать что‑то ещё более жестокое? Или просто будет смотреть, как я страдаю? Я никогда отсюда не выберусь… Он уничтожит меня — медленно, методично, наслаждаясь каждым моим криком, каждой слезой…»

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Пальцы на забинтованных руках слегка подрагивали. Хотелось закрыть глаза, притвориться спящей, исчезнуть — лишь бы не чувствовать на себе этот тяжёлый, пронизывающий взгляд, будто он уже раздевал её не физически, а морально, обнажая каждую слабость.

Громов наконец пошевелился. Медленно, нарочито неторопливо, он поднялся с кресла и сделал шаг вперёд, выходя из тени. Свет лампы упал на его лицо, подчеркнув жёсткие линии, холодный блеск глаз. В них не было ни капли сочувствия — только расчёт и холодная, безжалостная решимость.

— Доктор, — резко бросил он, не отрывая взгляда от Анны, — оставьте нас.

Врач нахмурился, но, встретив ледяной взгляд Громова, молча поднялся и направился к двери. Перед выходом он обернулся и ободряюще кивнул Анне, но та не заметила — её глаза были прикованы к Громову, словно он гипнотизировал её одним своим присутствием.

Когда дверь за врачом закрылась, Громов подошёл к кровати. Он наклонился к Анне вплотную, так, что она почувствовала запах его одеколона — холодный, терпкий, подавляющий, как и он сам. Его губы искривила жёсткая усмешка, в которой не было ни намёка на теплоту.

— Пока ты выздоравливаешь, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, лишённым каких‑либо эмоций, — будешь помогать мне перебирать документы и почту в кабинете. Ничего сложного, но аккуратно. А когда руки заживут… у меня будет новое поручение. О нём ты узнаешь позже.

Анна замерла. Кровь отхлынула от лица, по спине пробежал ледяной озноб. Что он заставит её делать? Что может быть хуже крапивы и разбитого сервиза? В голове роились страшные образы, один мрачнее другого: пытки, унижения, что‑то постыдное, от чего она уже никогда не сможет отмыться.

«Это никогда не кончится, — с отчаянием подумала она. — Он будет мучить меня, пока не сломает окончательно. Или пока я не умру… Он наслаждается этим. Ему нравится видеть меня слабой, испуганной, беспомощной. Он питается моим страхом, как вампир — кровью».

Она попыталась отползти подальше, но Громов резко протянул руку и сжал её плечо — не до синяков, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала его власть. Этого прикосновения хватило, чтобы её тело сковал ужас, а дыхание перехватило.

— Не стоит бояться раньше времени, — холодно произнёс он, чуть наклонившись ближе, почти касаясь её уха. — Просто выполняй, что говорят, и, возможно, однажды я буду к тебе милосерднее. Хотя… вряд ли. Я не забываю обид. И не прощаю тех, кто причинил боль моей семье.

Он выпрямился, окинул её оценивающим взглядом — как хозяин осматривает сломавшуюся вещь, решая, стоит ли её чинить или проще выбросить.