Страница 7 из 15
— Забудь, ничего не надо.
Она попыталась встать.
— Сиди, — он удержал ее за руку. — Я идиот, ладно?
Она помедлила, потом снова прижалась к брату.
— Ну? — потребовала она.
— Ты ему нравишься. Сильно. Это раз. Если он тебя обидит, я ему морду набью. Это два.
— Лука! — она резко повернулась. — Даже не думай!
— Думаю, — упрямо сказал он.
— Прекрати сейчас же. Если ты полезешь в драку, опять что-нибудь случится. Забыл, как у тебя имплант сломался?
Лука коснулся устройства, буркнул:
— Остынь. Я аккуратно.
— Не бывает «аккуратно», когда ты дерешься, — отчеканила Кьяра. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь пострадал. Понял?
Он помолчал, глядя в пол.
— Понял, — глухо сказал он. — Но если он тебя обидит, я… поговорю с ним.
— Сначала поговори со мной, — выдохнула она. — Сначала я! И никаких драк!
Лука скривился, нехотя согласился:
— Ладно. Обещаю.
Анна осталась стоять посреди коридора. В пятнадцать лет она сама точно так же спрашивала про одно, имея в виду совсем другое. Тогда был Фабрицио, однокурсник брата. Загадочный, молчаливый, старше на пять лет, он приходил к ним домой и в упор ее не замечал. Она придумывала поводы оказаться рядом. Как бы между прочим спрашивала у брата, придет ли Фабрицио в воскресенье. Брат смотрел на нее с таким же лицом, с каким она сегодня смотрит на Кьяру. Из комнаты Луки донесся сдавленный смешок Кьяры. Анна потерла висок и пошла в спальню. Чемоданы сами себя не соберут.
Аптека, покупка наушников, сурдолог — день прошел в постоянном движении. Лука всю дорогу в такси молчал и смотрел в окно. Город плавился. Воздух над капотами машин дрожал.
Фабрицио позвонил, когда она разбирала пакеты.
— Катер в семь сорок, я проверил. Выехать надо не позже пяти пятнадцати.
— Хорошо.
— Как дети?
— Нормально. Лука был у врача, все в порядке. Кьяра пакует вещи.
— Отлично. Я буду к половине седьмого, не раньше. Совещание.
В трубке слышались голоса, далекий смех.
— Фабри, я хотела…
Она сама не знала, зачем начала фразу. Не сейчас, не в трубку, не посреди его графиков.
— Да? — он ждал.
— Нет, ничего.
— Хорошо. До вечера.
Разъединился. Она смотрела на экран, пока он не погас. На острове будут Лючия, дети, его работа. Может, и хорошо, что не сказала. А потом подумала: нехорошо, Фабри должен знать.
Около трех звякнула посуда. Анна подняла голову: люстра едва заметно качнулась. Руки с футболкой замерли. Не повторилось. За последнюю неделю это третий или четвертый раз.
Этна, Стромболи, разломы под морем — на Сицилии земля не стоит на месте. Толчки привычны как жара в июне. Если не качаются стены, не падает штукатурка, значит, ничего и не было. Анна убрала футболку на полку и закрыла дверцу шкафа.
— Мам, ты слышала? — спросила Кьяра из своей комнаты.
— Да.
— Опять?
— Бывает. Собирайся.
День незаметно подошел к вечеру. Дети поели, разошлись по комнатам. Из-за дверей Луки доносились звуки выстрелов. Он опять играл в стрелялку. Кьяра болтала с кем-то. Анна вымыла посуду, проверила чемоданы — все сложено, все на месте. Налила воды, бросила лед в стакан. Вспомнила о нем, когда лед растаял.
В половине десятого Анна опустилась на диван. На минутку. Телевизор включился сам. Наверное, задела пульт. Голос за кадром говорил что-то про мрамор, храмы, улицы под пеплом. Анна закрыла глаза.
Она стояла на берегу. Вода была теплой и темной, почти черной. Из моря выступал длинный, изогнутый хребет. Он блестел, как мокрый базальт. Волны разбивались о камень, вверх взлетала белая пена. Анна знала, существо затаилось и не двигается. Лежит и ждет. Голос за кадром говорил: температура поднялась за секунды, люди не успели. Существо вздохнуло и начало подниматься. Анна посмотрела вниз. Она стояла на его спине, твердая кожа пульсировала и нагревалась. Бежать некуда: она забыла, где берег. Во сне рука легла на живот.
Дом встретил Фабрицио темнотой. Где-то тихо журчал телевизор. Он взглянул на часы: половина одиннадцатого. Светлые кроссовки поменьше валялись на проходе, рюкзак с подвеской-медвежонком бросили в угол, а скомканную куртку оставили на скамейке. Кьяра дома. Мокасины побольше аккуратно стояли на законном месте, черный рюкзак висел на крючке. Лука тоже дома. Ничего с этими близнецами не сделаешь. Он покачал головой и улыбнулся.
По дороге он заехал в пекарню на виа Азьяго. Бискотти — ее слабость с юности, он знал это еще до первого свидания. Тогда приходил к ее брату с карманами, набитыми печеньем, и она смягчалась раньше, чем успевала решить, стоит ли. Так и прилипло — Печенька. Прием старый, но рабочий.
Фабрицио нашел Анну в гостиной. Она дремала перед телевизором, подложив ладошку под щеку. На экране показывали античную колоннаду, мраморные фонтаны на перекрестках, тенистые галереи античного города. Фильмы об исторической реконструкции Анна любила. Голос за кадром говорил: «Смерть накрыла Геркуланум после полуночи. Пирокластический поток — адская смесь раскаленных газов и пепла — неслась со скоростью урагана. За секунды температура поднялась…».
Фабрицио выключил телевизор и задумался, то ли отнести ее в спальню, то ли не трогать. Он помнил, как просыпался по утрам и смотрел на нее спящую. В эти моменты Анна казалась такой юной, беззащитной. Она открыла глаза и молча смотрела на Фабрицио. Он опустился на пол перед ней:
— Прости, я опять опоздал.
Анна молчала.
— А я… печенье принес, — попытался ее задобрить Фабрицио.
Она слегка улыбнулась, прикрыла лицо руками.
— В чем я так сильно провинился, родная? Что еще я натворил?
Анна рассмеялась:
— Сумасшедший!
— Прости меня, Печенька, я есть хочу. Пойдем ужинать.
На кухне она поставила перед ним свежую пасту, салат и села напротив. Он быстро ел и рассказывал, как прошел день — о приборах, коллегах и бумагах. Анна рассеянно слушала, слова Фабрицио не задерживались в сознании.
— Ты ничего не ешь. Тебе нездоровится?
Анна вздрогнула и посмотрела на него.
— Нет, все хорошо.
Она поставила пасту, салат, села напротив и только перекладывала вилку с места на место. В ванной, когда он умывался, заметил на полке новую упаковку — что-то от тошноты. Решил не спрашивать. Она скажет сама, когда захочет.