Страница 7 из 14
– Ты видел Моргана?
– Глаза у меня, как ты мог заметить, есть. Причем исправный комплект.
– С Морганом что-то неладно. Он ни слова не сказал за все похороны.
Уилберт кивком показал на удаляющуюся толпу и дорожку, ведущую к склепу. Он мог бы спросить, а что вообще «ладно» в месте, где только что похоронили девушку в цвете лет, но Ламберт к шестнадцати годам сумел сохранить повадки ласкового щенка, готового обожать все кругом, и просто не понял бы. У них было пять лет разницы, и целая пропасть, разделяющая тех, кто всеми любим и любит сам, и тех, кто напрасно оказался в этом мире. Туда, где жил его брат, слова Уилберта не долетали.
Может, оно и к лучшему. Уилберт понятия не имел, была ли непреклонная враждебность реальности естественной константой, существующей для всех, или сводилась к происходящему в его разуме, а значит, возможному наследственному безумию.
– Как скажешь, ты знаешь его лучше. Это твой друг, а не мой.
– Он был бы рад и с тобой дружить.
– О да, я, бесспорно, приятный собеседник и к тому же прекрасный партнер по лаун-теннису.
Ламберт упрямо боднул воздух головой, но так ничего и не ответил.
На своих похоронах Моргана продрогла до костей. Она надеялась, что подхватит простуду и та перейдет в воспаление легких, которое убьет ее в пару недель. И делала для этого все, что было в ее силах, жадно глотая холодный воздух.
Но то бесконечное одиночество, в которое погрузилась ее жизнь, по-видимому, уважали даже болезни и смерть. Они не приходили, сколько она потом ни прижималась лбом к холодным стеклам и ни дышала у раскрытых оконных створок.
На больший протест ее смелости не хватало. Да и отец позаботился, чтобы окна в ее спальне – бывшей спальне Моргана – зимой заколотили намертво, оставив крохотную форточку. Она сутки напролет сидела в этом гробу, спускаясь лишь тогда, когда отец требовал спуститься. Очень много курила. Граф сказал, что, если она не посадит голос до весны, он решит проблему при помощи кислоты или щелочи. Зная его, Моргана ни секунды не сомневалась, что так и случится.
Пока голос не сделается низким, ей запрещалось разговаривать на людях. Даже со слугами.
Осень перешла в зиму, а потом белое безмолвие сожрало пространство за окнами и само время. Серые ночи были немногим темнее, чем серые дни. Моргана не знала, подслушивает ли отец ее сны, поэтому на всякий случай перестала говорить даже в них. Просила у Моргана прощения за то, что взяла его лицо и имя, выводя слова на зеркале.
В середине марта Морган с той стороны написал, что не в обиде.