Страница 3 из 14
Моргана бросила быстрый взгляд на леди Гримвуд. Мать называла ее не иначе как «испанская холера». Моргана не вполне понимала, сколько в этом определении неприязни, и сколько – зависти. Госпожа Пилар с ее южной красотой и в вызывающе рубиновой амазонке выделялась в толпе дам, как райская птица в стае галок. Она, несомненно, была красивой и смелой женщиной – и только. Хорошая женщина не допустила бы, чтобы ее покалеченный пасынок лез в седло на глазах у доброй сотни человек.
«Боже, ты есть в небесах. Помоги Уилберту. Помоги мне. Нам не надо многого. Я готова жить у моря и вязать сети, сама разводить огонь в очаге и сама стряпать. Готова носить лен и есть соль дважды в году…»
Моргана еще много чего пообещала бы в беззвучной молитве, обращенной к холодным осенним небесам, но тут снова звонко запела труба. Кавалькада тронулась. Собаки с лаем неслись впереди. Всадники замелькали размытыми цветными пятнами. Моргана, мертвой хваткой вцепившаяся в поводья, едва дышала в корсете. Эмбер, ее лошадь, мчалась вперед, сама выбирая дорогу.
Свет, тень, яркие одежды, синее небо и серо-желтая трава сменялись в каком-то безумном хороводе. Она потеряла из вида Уилберта, мать, брата – всех, кого могла хоть как-то опознать. Сердце уже колотилось в самом горле.
«А я и вправду могу упасть».
Моргана словно очнулась, разом ощутив бьющий в лицо ветер, съехавшую на лоб шляпу, жесткие ребра корсета, тряску седла и дробь, которую выбивали из гравия аллеи копыта.
Да, она могла упасть. Это разом разрешило бы все проблемы, и, при ее трусости, другого способа их разрешить не существовало. Завалиться на бок, выпустить поводья на полном скаку – какая-то секунда. Не долгая, изнурительная и безнадежная борьба, а мгновенная вспышка отваги, за которой уже ничего нет. Собраться и разом покончить с лордом Глиффордом, с отцом и матерью, с тем, что Уилберт не отведет ее к алтарю, да и сам не дойдет туда без трости. Она не была слепой и видела, как порой трепещут ноздри его носа и какими широкими делаются зрачки. Какая ненужная легкость сохранилась в его жестах и как он ковыляет со своей тросточкой, будто цепью прикованный к проклятой палке и к земле под ней. Нет, Моргане определенно не хотелось оставаться в мире, который так жестоко обошелся с ним и с ней.
«Морган меня простит». Поменяйся они местами, Моргана бы простила.
Падать на аллее, на глазах у других охотников и так близко к поместью, конечно, было нельзя: могли успеть послать за доктором. Собаки уже унеслись далеко вперед и вырвались в поля. Там вились изгороди, и всадники шли бы не так кучно. Она могла отстать и потом не взять барьер. Мало ли леди каждый сезон расшибаются на галопе.
Едва Моргана приняла решение, ее разом оставил всякий страх. Чудовищное будущее сжалось в отрезок от пары минут до пары часов и растеряло силу. Она выпала из сложной цепи причин и следствий, долгов и платежей.
Камешек, попавший под копыта, выбил из подковы холодный звон. Моргана едва не рассмеялась в голос.
«Я только в последний раз взгляну на Уил-берта».
Осуди ее мать или весь свет, им пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы их мнение услышали за гробом.
Эмбер, почуяв настроение всадницы, припустила быстрее. Моргана, склонившись к луке седла, всматривалась в красные рединготы и цветной калейдоскоп амазонок, словно для яркости сбрызнутый осенним солнцем и ажурной тенью листвы. Рубиново-алое, летящее впереди пятно – Пилар. Обошла всех дам и большинство мужчин, перемывать ей кости будут до Рождества, не иначе. Дочка какого-то коневода, испанка, «холера». Мачеха Уилберта была года на четыре моложе матери Морганы, а выглядела едва ли не ровесницей ее дочери.
Вторую баронессу Гримвуд женская часть светского общества ненавидела даже сильнее, чем первую. И если вина леди Дженнифер Гримвуд – матери Уилберта – сводилась к ее поразительной, поистине ангельской красоте, то Пилар уязвила дам гораздо сильнее: она смела любить жизнь и – того хуже – смела это показывать. Люби эта женщина хоть немного и своего пасынка, она стала бы кумиром Морганы. Но три года назад на обеде у де Монфоров Пилар защищала Уилберта как вещь, словно он представлял собою не слишком хорошо начищенное столовое серебро.
За тем обедом Моргана впервые в жизни разбила чашку нарочно. Все обернулись на грохот, и вежливый обмен колкостями затих сам собой. А вечером следующего дня, когда гости отбыли и розги плавали в соляном растворе, дожидаясь своего часа, дело спасла только лихорадка, уложившая ее в постель на неделю.
Впрочем, выпори ее тогда до бесчувствия, Моргана расколотила бы ту чашку столько раз, сколько потребовалось бы для прекращения издевательства. Она не поняла, что било Уилберта больнее: завуалированные издевки графа вкупе с лицемерным сочувствием графини или полупрезрительная оборона баронессы при ледяном молчании барона. Уилберт не произнес ни слова, точно разговор взрослых шел не о нем и никак его не касался. Он совершенно механическими, неестественно точными, будто у заводной куклы взятыми движениями резал мясо на тарелке. Не дрожали ни руки, ни губы, ни ресницы и, казалось, он даже не дышал. Но Моргане почему-то запомнилось, что это было очень страшно.
Моргана сморгнула слезы, которые вышиб то ли ветер, то ли промелькнувшее воспоминание. Как хорошо, что и это не повторится. Через год Уилберт встретит совершеннолетие, и ни один человек больше не посмеет оскорбить его. Или хотя бы не сумеет сделать это безнаказанно.
Большинство всадников рассыпались по полю малыми группками и уже оторвались далеко, когда она наконец разглядела, что искала. Высокий серый гунтер, высокий всадник на нем. Уилберт не мчался лихим карьером, но явно старался не отстать совсем. На охоте, где они встретились впервые, он поступал так же, разве что держался в седле хуже. Похоже, за три года сумел как-то приспособиться к увечью.
Аллея заканчивалась, дальше лежали поля и за ними – тонущий в осеннем золоте лес. Моргана с минуту держалась позади Уилберта, потом все же обошла. Набралась храбрости, обернулась. Едва ли ей удалось послать улыбку разом прелестную и скромную, как поступали девицы в романах, но от человека, который через четверть часа ляжет на землю со сломанной шеей, много и не требовалось.
Вдруг потом, долгие годы спустя, перебирая события своей юности, Уилберт вспомнит сегодняшний день и поймет, что хотя бы однажды он встретил на своем пути любовь. Что жил под этим небом человек, для которого он, Уилберт Гримвуд, был дороже самого неба.