Страница 13 из 14
2
Уилберт до сих пор не решил, был ли Морган де Монфор храбрым человеком. Тот вроде бы спокойно участвовал в дуэлях, озвучивал одно и то же – не всегда удобное – мнение разным собеседникам и не вздрагивал при резких звуках. Но в бесцветных глазах графа стоял малопонятный страх. На самом дне, не поднимаясь на поверхность, он стыл там годами и никуда не уходил. Порой Уилберта посещала неприятная мысль, что Монфор боялся не чего-то загадочного в мире, а персонально его, барона Гримвуда. Если так, он даже отдаленно не мог предположить причину. Уж кто ему не сделал в жизни никакого зла, так граф де Монфор.
Уилберт, конечно, постарался не дать тому возможности сделать себе и никакого добра. Добро сильных мира сего обходилось недешево и напоминало не столько банк с четко прописанным, пусть и высоким, процентом, сколько ростовщика. Причем того, который может явиться в любой момент и потребовать немедленного погашения всех векселей, в довесок к подлинным присовокупив парочку поддельных. Он проходил этот урок достаточное количество раз, чтобы не нуждаться в повторении.
К тому же Монфор был другом Ламберта. И одним из немногих действительно полезных знакомств, которое могло бы помочь брату в жизни. Уилберт не имел права им рисковать. Это было второй веской причиной держаться от графа на почтительном расстоянии.
Просьба Блэкмура без малого шокировала Уилберта. Мысль, что с такой бедой можно пойти разве что к родственнику или близкому другу семьи, была и опасной, и волнующей. Уилберту, впрочем, недолго оставалось беспокоиться: он принял решение во что бы то ни стало просить руки Анны перед Рождеством. За последние три года он сумел поправить в своей жизни все, кроме происхождения. Гримвуды были и оставались ниже Блэкмуров по рождению, но солидный доход от судоходной компании и содержащееся в образцовом порядке поместье могли несколько скрасить ситуацию в глазах отца Анны. Предки Уилберта не получили шпоры во времена Вильгельма Завоевателя, прадед держал лавку в Лимерике, а его собственное вступление в права наследства омрачил скандал, замять который удалось с большим трудом. Но все это уже было историей, и нормандское завоевание, и лимерикская лавка, и даже подлинное завещание Роберта Гримвуда. Важным было то, что Анне не пришлось бы столкнуться с проблемой сложнее выбора платья или курорта. Она бы ни в чем не знала отказа. Смогла бы по-прежнему посещать балы, если бы захотела: на этот случай у Уилберта имелся брат, способный танцевать. Барону Блэкмуру стоило только раз закрыть глаза на его происхождение, и Уилберт сделал бы все, чтобы тесть никогда об этом не пожалел.
В конце концов, он был принят в доме Блэкмуров. Будь его присутствие нежелательным, барон бы дал это понять, уж нашел бы время за три года, которые Уилберт исправно наносил визиты. Да, он не приглашал Анну на танец, но у ее отца имелись глаза, и разобрать причину было не сложно. Он не мог не понимать конечную цель его посещений.
«Если бы Блэкмур вовсе не рассматривал меня как возможную партию, то давно бы отказал мне от дома. Жестоко было бы не отказать».
Не то чтобы люди творили мало жестокости, но обычно в ней имелся хоть какой-то смысл. Издеваться над ним только из любви к процессу у Блэкмура резона не было. Уилберт сделал достаточно, чтобы такое развлечение перестало считаться безопасным.
Когда речь зашла непосредственно о приглашении шарлатана в дом, Уилберт отказался раньше, чем успел просчитать долгоиграющие последствия. При его положении принять такого человека было практически гарантией потери репутации, а заработать ее стоило многого. У Монфора имелась броня старой крови и старых денег, и один медиум едва ли нанес бы ему урон. Для родовитого аристократа подобное приключение могло сойти за шутку, пусть и несколько эксцентричную, или за дань моде. Одного бы даже не пожурили за то, за что другого смешали бы с грязью. Уилберт жил в этом мире уже двадцать восемь лет и прекрасно понимал, как работают такие вещи.
Монфор тоже не выказал особенного энтузиазма, но на план Анны все же согласился. Тут Уилберт испытал неприятное чувство совершенной ошибки.
Парадоксально, но он никогда не завидовал Монфору. В этом миниатюрном и очень бледном, буквально выцветшем человеке Уилберту виделось что-то печальное и, пожалуй, больное. И дело было не в каком-то «вырождении рода», а в самом Моргане. Он не навевал мыслей о кровосмешении, наследственном безумии и прочих потемках старинных фамилий. Просто при одном взгляде на графа Уилберту делалось ясно, что он не объект какого-либо соревнования и тем более не предмет зависти. Горе разъедало этого человека словно болезнь. Уилберт не знал ее природы, но инстинктивно не хотел заразиться. Ему своих бед хватало. И он обязательно сказал бы Анне правду перед тем, как просить ее руки. Не про подделку завещания – это лежало в области прошлого и не повлияло бы на их грядущую жизнь. Но про чудовище в отражении и про то, как у него раскалывается голова от звона церковных колоколов, – рассказал бы.
Монфор, с лицом еще более замкнутым и напряженным чем обычно, вышел в общий зал. Уилберт последовал за ним, украдкой втянув воздух там, где минуту назад стояла Анна. Что-то теплое, цветочное, свойственное только ей. Тиски на висках чуть разжались. Он не понимал, как Анна это делала, но та одним своим присутствием приглушала враждебность реальности. Было бы им снова по семь лет, Уилберт бы просто стоял поблизости от нее и грелся, прикрыв глаза. Своим присутствием Анна делала окружающий мир выносимым, а отсутствием – невыносимым вдвойне. Он знал, что не повесится, если получит отказ. Но больше о дальнейшей жизни при таком обороте событий Уилберт не знал ничего и, по правде говоря, не хотел знать.