Страница 69 из 73
Глава 22
После награждения зал ещё некоторое время шумел.
Родители поднимались, переговаривались, фотографировали грамоты, звали сыновей ближе к свету и требовали улыбаться, хотя пацаны после пейнтбола и директорского спектакля улыбались уже примерно как бойцы после удачного выхода из окружения.
Я стоял у сцены и принимал рукопожатия. Сначала подошёл отец одного из красных, плотный мужчина в дорогой куртке, с телефоном в руке.
— Роман Михайлович, спасибо, — сказал он и пожал мне руку. — Мой про лагерь обычно говорит двумя словами: «нормально» и «отстань». Сегодня, кажется, будет третий вариант.
— Надеюсь, приличный.
— Посмотрим. Если скажет больше двух предложений подряд, я вам отдельно премию выбью.
Это был отец Дани. Он усмехнулся и хлопнул сына по плечу. Тот стоял рядом с грамотой в руках.
Следом подошла мама Пашки. Невысокая, аккуратная, с внимательным взглядом. Пашка стоял рядом, держал грамоту двумя пальцами за край, будто боялся оставить на ней следы.
— Роман Михайлович, вы сделали невозможное. Мой сын сначала думает, а потом уже говорит! — поделилась она.
Пашка довольно хмыкнул. Ну а что — похвала! Мама это заметила, и у неё на лице появилась мягкая улыбка.
Потом подошел отец Марата. Сам Марат стоял рядом, чуть напряжённый — видно, что своего отца он уважал и боялся.
— Проигрывать тоже надо уметь, — сказал отец. — Это важно.
Он пожал мне руку крепко, с тем нажимом, которым заодно проверяют, с кем имеют дело. Я ответил так же.
Олег Дмитриевич в это время стоял ближе к выходу и изображал гостеприимство. Улыбался родителям, кивал, говорил про насыщенный день и воспитательный эффект. На лице у него висела улыбка, хотя я-то понимал, что ему очень хочется поскорее закрыть зал, но положение обязывало. Леночка держалась рядом, совершенно поникшая.
Федя крутился возле сцены, тоже отвечая на вопросы родителей синих.
Пацаны получили публичную победу, взрослые увидели их не через отчёты и жалобы, а прямо на сцене. В общем, недовольных здесь не было…
Хотя нет.
Недовольный, впрочем, всё-таки был.
Отец Леона не стал подходить ко мне. Он сразу взял курс на Олега Дмитриевича. Разговор у них вышел негромкий, но по лицу директора я быстро понял, что поздравлениями там и не пахнет. Олег Дмитриевич сперва кивал, потом перестал, но снова закивал уже чаще.
Я стоял у стены, принимал рукопожатия и краем глаза наблюдал.
— Я жду заключение, — говорил мой бывший ученик.
— Разумеется, мы подготовим служебный анализ, — осторожно ответил директор.
— Мне обещали, что сегодня будет видно… — отец Леона запнулся, явно пытаясь справиться с раздражением. — А я увидел, как мой сын встал перед залом и признал поражение.
Олег Дмитриевич слегка побледнел.
— Ситуация оказалась сложнее, чем предполагалось, — проблеял он.
— Я с тебя шкуру живьем спущу, ты меня понял?
— П-понял… все сделаем…
Я чуть повернул голову, будто смотрел на Танечку с бланками, а сам продолжал слушать. Мой бывший ученик хотел получить картинку, где мои пацаны срываются, я теряю управление, группа превращается в стадо, а потом умные люди с папками оформляют это как разгром моей методики.
Не вышло.
И теперь им требовалось сделать то же самое задним числом. На бумаге. Бумага, как известно, существо терпеливое. На неё можно положить любую гадость, если сверху поставить правильную подпись.
— Я хочу видеть выводы завтра утром, — добавил отец Леона. — И отдельно — оценку влияния Романа Михайловича на моего сына.
Леон стоял у боковой стены и делал вид, что не слышит. Но я видел, как пацан напряжен.
— Мы всё подготовим, — сказал директор.
Отец Леона кивнул.
— Надеюсь. Или подготовлю я.
Он развернулся и пошёл к выходу, не посмотрев на Леона. Даже не позвал его. Просто ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона.
Я прекрасно понимал, что администрации лагеря придётся ой как несладко, потому что этой победы, которая случилась сегодня на пейнтболе, не должно было случиться.
Ну, как я уже говорил — бывают в жизни огорчения. И вот сегодня такое огорчение случилось у тех уродов, которые хотели делать свои грязные дела при помощи пацанов. Поэтому да, я получал наслаждение от перекошенных и совершенно растерянных рож своих оппонентов. Для полноты картины не хватало рожи Кирилла… но посмотрим, что этот гад ещё придумает. А он ведь наверняка что-то задумал.
Постепенно родители потянулись к выходу. Мама долго пыталась заставить Марата улыбнуться на фото. Марат держался стойко, потом всё-таки чуть растянул губы. Мама тут же сказала:
— Вот, можешь же!
Марат посмотрел на меня, театрально закатывая глаза.
А вот Пашка, напротив, кайфовал и уже устроил себе фотосессию с грамотой.
Родители уходили группами. Я стоял у стены и смотрел, как зал пустеет. После всего сегодняшнего шума оставалась гулкая усталость. Танечка собирала со стола лишние бланки и всё время оглядывалась на директора. Директор говорил с каким-то родителем у выхода и опять кивал. Да и говорил он наверняка то, что от него хотели услышать.
Леночка исчезла в боковом проходе. Наверняка искала воссоединения с Кириллом…
Красные тем временем стянулись ко мне почти всей группой. Сначала подошёл Пашка, весь сияющий.
— Роман Михайлович, это что, мы теперь официально красапеты?
— Не расслабляйся, Пашок, — ответил я.
Пашка прижал грамоту к груди и замолчал.
Я же обвел взглядом остальных красных.
— Вас это тоже касается. Уши держим востро, пацаны.
Я поймал момент, когда Глеб, крупный, тяжёлый, с грамотой в руке, зацепился взглядом за Леона. Леон держался отдельно от красных и синих, у боковой стены. Его команда уже разошлась по залу, кто-то ушёл с родителями, кто-то крутился у выхода. Леон остался. Грамоту он держал опущенной вниз, пальцы сжимали край слишком сильно.
Глеб смотрел на него молча. Раньше в таком взгляде у него сразу появлялась готовность к прямому столкновению. Сейчас… даже не знаю, как назвать, но негатива в этом взгляде пацана я не видел. Леон заметил пристальный взгляд Глеба и медленно поднял глаза. Они посмотрели друг на друга через несколько метров пустого зала.
Пашка, конечно, тоже заметил.
— О, сейчас, походу, будет исторический момент, — прошептал пацан.
Глеб сделал шаг к Леону. Красные, естественно, это увидели и сразу притихли. Я не стал его останавливать, продолжил наблюдать за тем, что произойдет дальше.