Страница 17 из 41
Видя, что все молчат, Цзян Сюэнин усмехнулась, однако ничего не добавила. Служанки стояли на коленях, а она сидела на стуле и пила чай с пирожными – зачем торопиться?
Двор был вымощен серо-зелеными каменными плитами, и хотя здешняя прислуга не жила в роскоши, но к настоящим лишениям не привыкла, да и кожа на женских коленях нежная. Сначала они терпеливо стояли, однако вскоре устали и заерзали. Перенося вес с ноги на ногу, служанки стали покачиваться. На их спинах и лбах выступил пот.
Наконец одна из девиц не выдержала и в отчаянии ударилась лбом о каменную плиту, изображая обиду:
– Барышня, это несправедливо. Разве мы не старались изо всех сил, чтобы угодить своей хозяйке, разве не стремились радовать? Зная ваш нрав, кто бы посмел вести себя неподобающе у вас под носом? Это же все равно что себе приговор подписать! Мы-то думали: раз сами к вам со всей душой, то и вы к нам по-доброму. А барышня ни с того ни с сего обвиняет нас в воровстве! Если бы вы предъявили хотя бы счетную книгу, мы бы еще стерпели. Но ведь всем известно, что юная госпожа не следит за своими вещами. Этим занимались мы. Сегодня вы скажете, что в сундуке чего-то недостает, завтра – что лишнее появилось. Все держится на вашем слове. Мы же из бедных семей – где нам взять деньги, чтобы возместить такие убытки?
Вот так умелица языком молоть! Ловко же черное с белым спутала! Цзян Сюэнин сразу узнала девицу, что перечила ей в покоях. Если бы не было жалко собственных рук, изящных и нежных, давно бы отвесила бесстыднице пару звонких пощечин. Та ведь точно знала, что хозяйка никогда не следила за вещами, и пыталась выставить барышню виноватой. Капризный нрав Цзян Сюэнин был хорошо известен, а слово толпы, как говорится, золото плавит. Если пойдет молва, что вторая барышня оклеветала собственных слуг, той вовек не отмыться.
Цзян Сюэнин с усмешкой прищурилась.
– Нужны доказательства? – прозвучал ее размеренный голос. – Раньше я вас терпела, думая, что вы хоть понимаете, кто в доме хозяйка. А теперь совсем осмелели и даже спорить со мной не боитесь. Уверены, что я не веду счет вещам?
Все вокруг замерли. Даже Лянь-эр и Тан-эр, которых обвинение в воровстве не коснулось, уставились на девушку в полном недоумении. Цзян Сюэнин перевела взгляд с одной на другую, и ее глаза едва заметно блеснули.
– Принеси счетную книгу, – спокойно велела она Тан-эр.
Лянь-эр приоткрыла рот от удивления: откуда у барышни счетная книга, о которой никто не знал? Даже сдержанная Тан-эр на миг растерялась.
– На третьей полке сверху, шестая слева, – подсказала хозяйка. – Ступай и возьми.
Цзян Бою посмотрел на дочь с изумлением, та же невозмутимо потягивала чай. У служанок, стоявших на коленях, при словах «счетная книга» екнуло сердце. Самые впечатлительные едва не повалились на каменные плиты. Их терзала тревожная мысль: неужели вторая барышня и правда все записывала? Свои ценности разбрасывала где попало, а сама втайне их учитывала? Уму непостижимо.
Девицы глядели на ворота с резным навесом, надеясь, что ослышались и Тан-эр вернется во двор с пустыми руками. Увы, судьба распорядилась иначе. Тан-эр принесла увесистую синюю книгу, которую почтительно поднесла хозяйке:
– Б-барышня, вот она.
Служанки издали не заметили, что у внешне спокойной Тан-эр дрожат руки. Зато Цзян Бою, сидевший рядом с дочерью, невольно взглянул на обложку и едва чаем не поперхнулся. Какая же это счетная книга? На обложке красовались крупные иероглифы: «Яшмовое наставление для юношества»[45].
Никакой счетной книги на третьей полке, конечно же, не было. Тан-эр поступила, как велела барышня: нашла шестую слева, а та оказалась детским учебником. Делать нечего, служанка собралась с духом и отнесла то, что есть. Девушка даже представить боялась, как Цзян Сюэнин будет выкручиваться у всех на глазах.
Однако барышня и бровью не повела, спокойно взяла «счетную книгу» и принялась читать:
– В третьем месяце этого года, в день моего восемнадцатилетия, матушка подарила подвеску из красного нефрита в форме жезла жуи[46] и комплект головных украшений с бирюзовыми вставками, а отец – тушь высшего качества из сосновой сажи и чэнсиньтанскую бумагу[47]. Наследник Янь преподнес пару цветочных ваз из белого фарфора жуяо[48], жемчужину, сияющую в ночи[49], из арабских стран, головоломку из девяти соединенных колец, вырезанных из цельного куска нефрита цвета овечьего жира, а еще…
А еще Янь Линь подарил ей маленького белоснежного кролика, пойманного на охоте. По его словам, красноглазый зверек, жалкий и милый, напомнил ему саму Цзян Сюэнин и убить его юноша не смог. Вот только Цзян Сюэнин не привязалась к питомцу, заботу о нем поручила служанкам, и меньше чем через два месяца кролик околел.
Разумеется, у Цзян Сюэнин не было счетной книги: в юности она не вела хозяйственных записей. Зато Янь Линь помнил все. Когда девушку держали под замком во дворце, он часто приходил под покровом ночи, ложился рядом и, проводя по ее щеке огрубевшими от тренировок пальцами, вспоминал свои юношеские чувства. Цзян Сюэнин хотела бы это забыть, да не могла.
Опустив ресницы, Цзян Сюэнин долго «читала» вслух, а потом бросила взгляд на служанок перед собой. Почти все они обмякли и повалились на каменные плиты двора.
Ван Син быстрее других сообразила, куда ветер дует. Барышня с такой точностью перечисляла подарки, в том числе редкие и приметные, что женщина поняла: если усадьбу обыщут, отговорки уже не помогут, а как дело передадут в суд – спасения не жди.
И старшая служанка решила покаяться. С глухим стуком ударилась лбом о каменные плиты и разрыдалась по-настоящему:
– Барышня мудра и проницательна, а я, дура старая, совсем голову потеряла. Сперва не посмела признаться: недооценила ваш ум. У меня дома беда приключилась. Я посмотрела, как другие берут и вы не вмешиваетесь, и подумала: дай-ка возьму что-нибудь на время, а потом, когда с трудностями разберусь, потихоньку верну. Кто же знал, что хозяйка все видит и нас, негодяек, давно раскусила! Я уж много лет вам служу, с самого вашего возвращения, но с тех пор, как решилась на грех, спать перестала: совесть мучает! Теперь, когда сказала вам правду, у меня на душе полегчало. Прошу, барышня, дайте немного времени, я все верну до последней безделицы. Умоляю, вспомните прежние мои заслуги, позвольте загладить вину. Хотите – бейте, хотите – наказывайте, только не прогоняйте! Разрешите старой рабе и дальше прислуживать вам – век благодарна буду.