Брошенная невеста. Обманутая жена

ЭПИЛОГ

Нога зажила не сразу.

Лекари говорили, что мне повезло. Что стальные зубья не раздробили кость. Что заражение удалось остановить вовремя благодаря едкой волшебной мази, которой мне каждый вечер мазали шрам. Что через несколько недель я смогу ходить почти как прежде.

Почти.

Это слово раздражало сильнее, чем запах горьких трав, въевшийся в кожу.

Почти здорова. Почти не хромаю. Почти не вздрагиваю, когда за спиной резко хлопает дверь. Почти не просыпаюсь ночью в холодном поту, потому что мне мерещится тяжёлая, пахнущая луком ладонь, зажимающая мне рот.

Олвинд ни разу не сказал мне, что я должна быстрее прийти в себя. Ни разу не попросил забыть. Ни разу не произнёс этих пустых, успокаивающих фраз: «Всё уже прошло! Живи дальше!».

Потому что прошло не всё. Прошёл капкан. Прошла изба. Прошла Люси Смит с её почерневшим зубом. Прошла Миранда, которую вывели из дома Арунделов пешком, в чёрном платье, под молчаливыми, оценивающими взглядами слуг.

Но страх уходил медленно. Он не вымывался горячей водой в купальне, не исчезал от чистых простыней и мягких ночных рубашек. Он сидел глубже. В теле. В памяти. В тех местах, до которых не добирались даже лучшие лекари герцога.

Зато Олвинд добирался. Не словами. Присутствием.

Он сидел в кресле у камина с книгой, которую не читал, когда я делала первые неуверенные шаги по комнате.

Он молча подставлял плечо, когда я делала вид, что опираюсь на стену, потому что мне нужна опора. Он отступал на шаг, когда я хотела идти сама. И подхватывал за локоть за миг до того, как нога предавала меня, и я могла упасть.

Иногда я злилась на эту его невидимую опеку.

— Вы следите за мной, как за фамильной вазой, — бросила я как-то раз, когда он перехватил мою руку, едва я потянулась за графином.

— Нет, — ответил он, не выпуская моего запястья. Его большой палец медленно, почти незаметно погладил кожу над пульсом. — За фамильной вазой я следил бы меньше. Она не спорит. И не склонна к подвигам.

И я отворачивалась, чтобы он не видел предательскую улыбку, которая сама собой рвалась на губы.

Родители писали мне письма. Отец — длинно, тяжеловесно, с рассуждениями о чести семьи и прозрачными намёками на то, что «не мешало бы отблагодарить родителей, вложивших в тебя душу». Мать — слезливо, с упрёками, которые она, конечно же, называла материнской любовью. И тоже с намёками на благодарность и дорогие подарки.

Олвинд однажды вошёл в кабинет как раз в тот момент, когда очередной конверт с гербом Бельвилей вспыхнул синим магическим огнём прямо на серебряном подносе от поднесённой свечи.

— Не прочитаешь? — спросил он, останавливаясь у стола.

— Нет, — я смотрела, как огонь пожирает плотный пергамент, оставляя после себя запах горелого.

Он молча подошёл, взял серебряный нож для бумаг и отодвинул поднос ближе к краю.

— Тогда он тебе не нужен.

Я подняла на него глаза.

— Вы не скажете, что родители остаются родителями? Что кровь гуще воды?

— Нет.

— Не скажете, что я должна простить?

Он посмотрел на догорающий огонёк, который уже погас, оставив на серебре чёрный след.

— Я слишком долго считал, что семья оправдывает многое, — его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую я узнала в первую же ночь. — Теперь знаю: иногда семья — это место, откуда нужно выйти и больше не оборачиваться.

После этого я впервые сама взяла его за руку. Ненадолго. На несколько секунд. Но взяла.

Он не сжал пальцы в ответ сразу. Сначала замер, будто боялся спугнуть, боясь, что это лишь порыв, который исчезнет к утру. И только потом медленно, осторожно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей, шершавой, живой.

Так мы и жили. Не как счастливая пара из красивых баллад, которые читали в детстве. Всё приходило, но не сразу. Я не проснулась однажды утром женщиной, которая всё простила и забыла. Он не проснулся мужчиной, который никогда не ошибался.

Когда я впервые после всего пришла в конюшню, Счастливица потянулась ко мне мягкими бархатными губами и ткнулась влажным носом в ладонь, словно укоряла: где же ты была так долго? От неё пахло тёплым сеном, овсом и жизнью.

Я расплакалась прямо там. В чистой конюшне, среди золотистых пылинок в лучах солнца и тёплого дыхания лошадей. Я плакала беззвучно, уткнувшись лицом в её мягкую шею, чувствуя, как из меня выходит то, что давило месяцами.

Олвинд стоял рядом и молчал. Он не стал утешать, не стал гладить по спине. Он просто встал так, чтобы его широкая спина закрыла меня от посторонних глаз любопытных конюхов. Только потом протянул мне яблоко.

— Она ждала тебя, — тихо сказал он.

— А вы? — спросила я, не поднимая головы.

Он помолчал.

— Я тоже.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе. Не потому что ответ был неприятным. А потому что в его зелёных глазах было слишком много ясности.

Я отвернулась к лошади, проводя ладонью по её тёплой шее.

— Тогда начнём сначала.

— С яблока? — в его голосе мелькнула лёгкая, едва уловимая усмешка.

— С яблока.

Сначала мы гуляли рядом с манежем, шагом. Потом я снова села в седло. Нога ныла, руки дрожали, спина напряжена. Но Счастливица шла ровно. Осторожно. Будто боялась меня потерять снова.

Олвинд ехал рядом. Не впереди, не позади. Рядом. И это тоже было важно.

В лес меня пустили только после того, как его люди прочесали каждый овраг, каждую просеку, каждую звериную тропу. Все капканы убрали. На деревьях появились метки герцогской стражи, предупреждения, что за незаконную охоту в лесу и браконьерство полагается суд. У северной дороги поставили пост.

— Теперь там безопасно, — сказал Олвинд, глядя на тёмную линию леса за лугом.

Я втянула носом воздух. Пахло мокрой землёй, молодой листвой и конским теплом.

— Лес ни в чём не виноват, — сказала я. — Виноваты люди.

Он помолчал, переводя взгляд на меня.

В тот день мы впервые выехали дальше сада. Утро было светлым, прозрачным, почти сказочным, хотя в тени ещё держалась сырость. Солнце ложилось на траву мягкими пятнами. Ветер пах озоном и пробивающейся зеленью.

Мой муж почти не говорил. Только иногда бросал на меня быстрые взгляды, будто проверял: не устала ли, не побледнела ли, не слишком ли сильно сжимаю поводья.

— Я вижу, — сказала я, не поворачивая головы.

— Что?

— Как вы пытаетесь не смотреть на меня каждые три секунды.

— Получается?

— Нет.

Он чуть улыбнулся, и эта улыбка коснулась моей души.