Страница 116 из 149
Во дворе было холодно. Ночной воздух ударил в лицо мокрой травой и камнем. Фонари дрожали на ветру. Где-то в темноте заржала лошадь.
Конюшня была открыта. Двери распахнуты настежь. Внутри горели лампы, конюхи метались между стойлами, кто-то держал поводья испуганных лошадей, кто-то бормотал молитву всем богам от любой напасти.
Стойло Счастливицы было пустым.
Я подошёл к нему. Медленно. Слишком медленно для того ужаса, который уже рвал грудь изнутри. Солома была примята. На крюке не висела уздечка. Седла не было.
И рядом со стойлом стояла перевёрнутая бочка.
Я остановился. Бочка была старая, широкая, с железными обручами. Обычно её держали у стены, туда складывали щётки, тряпки, всякую мелочь. Теперь она стояла у самого бока стойла. Чуть накренившись. На краю была светлая царапина — свежая. Будто кто-то ставил ногу, поскользнулся, снова попытался.
Я смотрел на неё и видел не бочку. Видел Ирьяну. Как она стоит в темноте одна, в платье, которое не предназначено для побега. Как тянется к седлу. Как борется с ремнями. Как подставляет бочку, потому что рядом нет меня. Потому что раньше я подсаживал её сам. Ладонь под её локоть. Вторая — на талию.
— Осторожнее, — говорил я.
И она сердито отвечала:
— Я справлюсь.
Теперь она справилась. Без меня. Без помощи. Без доверия.
Я положил руку на край бочки. Дерево было холодным. Под пальцами чувствовалась вмятина. След её каблука.
— Ваша светлость… — тихо произнёс Тобин за спиной. — Может, она недалеко. Счастливица умная. Она…
Он замолчал. Потому что понял сам. Умная лошадь не спасает того, кто не умеет держаться в седле ночью. Умная лошадь возвращается домой одна.
Эта мысль ещё не успела оформиться, когда снаружи раздался крик.
— Ваша светлость!
Я резко обернулся. Во двор влетел другой конюх. Он почти падал на бегу.
— Счастливица! Счастливица вернулась!
Я выбежал из конюшни. Лошадиное ржание прорезало ночь. Двое конюхов пытались поймать Счастливицу у ворот конюшенного двора. Она металась, вскидывала голову, била копытом по камню. Пена белела на губах. Глаза были огромными, чёрными, безумными.
Без всадницы.
Я остановился. На один удар сердца. Только на один. Потом пошёл к ней.
— Не подходите, ваша светлость! — крикнул кто-то. — Она испугана!
Я не остановился.
Счастливица дёрнулась, когда увидела меня. Заржала. Мотнула головой так резко, что повод ударил её по шее.
— Тише, — сказал я.
Голос был хриплым. Нечеловеческим.
— Тише.
Я поднял руку. Лошадь дрожала всем телом. Её бока ходили ходуном. Шерсть потемнела от пота. К седлу прилипли листья, обрывки травы, грязь.
И кровь.
Сначала я увидел её на стремени. Тёмную. Почти чёрную в свете фонаря. Потом на ремне. На краю седла. На поводьях. На гриве, спутанной и мокрой.
Кровь была везде. Не много. Нет. Не так, как после бойни. Но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова остановился.
Я протянул руку и коснулся седла. Пальцы стали влажными. Свежая.
И внутри меня что-то сломалось. Не надломилось. Не треснуло. Сломалось.
— В лес, — приказал я.
Собственный голос я почти не узнал. Он был ниже. Глубже. В нём уже было не человеческое горло.
— Всех. Всех людей в лес. Факелы. Собаки. Лошади. Проверить каждую тропу, каждый овраг, каждую яму, каждый ручей. Немедленно!
Слуги бросились врассыпную. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал за факелами. Конюхи седлали лошадей, путаясь в ремнях. Лакеи, ещё в домашних ливреях, хватали плащи и фонари. Хартли отдавал приказы так быстро и сухо, будто всю жизнь готовился именно к этой ночи.
А я всё ещё смотрел на кровь. Её кровь? Нет. Может быть, лошади. Может быть, ветки поцарапали Счастливицу. Может быть, Ирьяна упала, но поднялась. Может быть…
Я сжал повод так сильно, что кожа хрустнула в кулаке. Хватит. Хватит “может”.
С ней что-то случилось. Она одна. В лесу. Ночью. Из-за меня.
Зверь внутри больше не ходил кругами. Он рванулся наружу. Я не стал его удерживать. Не смог бы. Не захотел.
Кости вспыхнули болью. Кожа стала тесной. Мир качнулся, вытянулся, разорвался на запахи, звуки, тепло живых тел и холод ночной земли.
Кто-то закричал. Слуги бросились назад, закрывая лица. Фонарь упал на камни и разбился. Огонь лизнул гравий, но тут же погас под порывом ветра.
Я расправил крылья.
Ночь отступила. Камни двора дрогнули под когтями. Я взлетел. Резко. Так резко, что воздух ударил в стены, сорвал с крыльца несколько сухих листьев, заставил лошадей заржать и забиться в стойлах.
Поместье осталось внизу. Светлое. Маленькое. Чужое.
Лес раскинулся передо мной чёрным морем. Я нырнул в небо над ним. Кружил. Смотрел. Видел дорожки между деревьями. Серебристые пятна луж. Чёрные провалы оврагов. Тонкие ленты троп, которые днём казались безобидными, а ночью превращались в пасти.
Я искал белое, светлое. Кусок платья. Лицо. Руку. Движение. Что угодно.
Ничего. Только деревья. Ветки тянулись вверх, как пальцы мёртвых.
Ветер бил в глаза. Запахи рвались ко мне снизу: мокрая земля, мох, звери, старая листва, гниль, следы лис, кровь зайца где-то у ручья, железо старого капкана…
Кровь.
Я резко развернулся. Но запах потерялся. Лес был полон крови. Живой. Старой. Звериной. Человеческой? Я не мог понять.
Я кружил ниже. Крылья задевали верхушки деревьев. Ветки ломались под порывами воздуха. Где-то внизу закричала птица.
— Ирьяна!
Имя сорвалось не голосом. Рёвом. Лес ответил эхом. И больше ничем.
Я кружил ещё. И ещё. Пока в груди не начала подниматься новая мысль. Страшная. Липкая.
А вдруг её уже нашли? А вдруг слуги нашли её, пока я здесь режу крыльями туман? А вдруг она лежит не там, где я ищу? А вдруг её несут домой? А вдруг…
Я развернулся к поместью. Крылья ударили по воздуху. Дом вырос из темноты слишком быстро.
Во дворе метались огни. Факелы двигались по дорожкам, по краю леса, у конюшен. Люди бежали. Кричали. Звали.
Я опустился за воротами, едва не разбив каменную плиту под когтями. Ещё до того как снова стал человеком, увидел слугу. Он бежал ко мне из темноты. В руках у него было что-то светлое. Маленькое. Бесформенное. Он держал это перед собой.
Я почувствовал запах раньше, чем разглядел. Кровь. Человеческая.
Моя кожа ещё не успела до конца вернуться, когда я шагнул к нему.
— Что это?
Слуга упал на колени. Не от почтения. От ужаса перед драконом. И поднял руки.