Страница 111 из 149
Не громко. Не робко. Ровно столько раз, сколько нужно, чтобы не нарушить тишину, но быть услышанным. Я знал этот стук. Двадцать лет этот человек стучал в мои двери именно так.
— Войдите.
Дворецкий вошёл бесшумно. Лицо его было спокойным. Настолько спокойным, что я сразу понял: новости мне не понравятся. Хартли всегда был спокоен. Когда умирала моя мать — спокоен. Когда горело западное крыло — спокоен. Спокойствие было его бронёй, и сейчас он выглядел спокойным, как надгробная плита.
— Уехала? — с раздражением спросил я.
Он поклонился. Чуть глубже, чем обычно.
— Нет, ваша светлость.
Я медленно выпрямился.
— Что значит — нет?
— Леди Миранда расположилась в малой гостиной.
Пауза. Очень короткая. Но в ней уже было достаточно. Достаточно для того, чтобы я услышал то, чего он не сказал: она не собирается уезжать.
— Расположилась? — переспросил я, сминая листок бумаги.
— Да, ваша светлость.
Я смотрел на него. Он смотрел чуть в сторону, почтительно и неподвижно, как человек, который давно научился не видеть того, что видеть не положено.
— Она пьёт чай, — добавил он.
Несколько секунд я молчал. В тишине кабинета я слышал, как тикают часы на стене — те самые, что достались мне от деда, с их тяжёлым, размеренным ходом, который я обычно не замечал, но сейчас каждый удар маятника отдавался в висках.
— Чай.
— С лимоном, ваша светлость.
В другое время я, возможно, оценил бы сухость его тона. Хартли не позволял себе иронии — никогда, ни при каких обстоятельствах. И то, что он добавил «с лимоном» именно так, с той еле уловимой интонацией, с какой сообщают о неизбежном, говорило мне больше, чем любые слова.
Наверху моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что поверила мне.
А внизу женщина, из-за которой эта ненависть получила имя, пила чай. С лимоном. В малой гостиной. В том самом кресле, где я иногда читал перед сном.
— Что она сказала? — спросил я.
— Что вы не выставите её силой.
Я закрыл глаза.
За веками стояла темнота, но не та, что приносит покой. Та, что приходит, когда ты смотришь внутрь себя и видишь там то, чего не хотел видеть. Миранда всё ещё играла. Даже теперь. Даже после всего. Она всё ещё была уверена, что достаточно задержаться в моём доме, достаточно красиво сесть у камина, достаточно дождаться, пока я остыну, — и мир снова повернётся к ней лицом.
Мир слишком долго поворачивался к ней лицом.
Хватит.
Я открыл глаза. Кабинет стал чётче. Запах кожи и чернил вернулся — резкий, требовательный, запах комнаты, где не было места сомнениям.
— Карета?
— Ждёт у крыльца, ваша светлость.
— Хорошо.
Я прошёл мимо Хартли к двери. Он не обернулся, не поклонился повторно, не сказал ни слова — он просто стоял там, где стоял, и это молчание было его способом сказать: я знаю, что вы сделаете правильно.
И впервые за этот вечер я точно знал, что делать.
Не как исправить всё. Не как вернуть доверие Ирьяны. Не как найти слова на утро. Этого я всё ещё не знал. И, возможно, не узнаю никогда — потому что есть вещи, которые нельзя починить словами.
Но одну дверь я мог закрыть уже сейчас.
И должен был закрыть. Не ради себя. Не ради гордости. Ради женщины наверху, которая ненавидела себя за то, что поверила мне. Я не мог вернуть ей веру этой ночью. Но я мог сделать так, чтобы завтра утром, когда она откроет глаза, в этом доме и в моей жизни не было никого, кто напоминал бы ей о том, почему она перестала верить.
Я спустился по лестнице. Камень ступеней был холодным даже через подошвы сапог. Фонари в коридоре горели тускло, фитили опущены низко, и тени ложились на стены длинными, кривыми фигурами, похожими на людей, которые стоят и ждут, не зная, чего именно.
Дверь малой гостиной была приоткрыта.
Я толкнул её.