Страница 157 из 199
Там мы просидели три недели, и один крестьянин приносил нам еду. Звали его Яскутелис Винцас, который меня после взял к себе на месяц, и я лежал на чердаке. Сестры мои неделю подряд прятались у соседа в разбитом амбаре, терпя холод и голод. Это было в сентябре. Сосед этого не знал, и время от времени они приходили ко мне ночью, чтоб погреться. Так было до последней ночи. Под утро они зашли к крестьянину, и пока дочери их накормили, отец успел сбегать за полицией, и их там же расстреляли. Я при этом лежал на чердаке, слышал выстрелы, которые прострелили юные сердца моих сестер и полили поля их чистой, невинной кровью. Я лежу тихо, весь застыл, не чувствуя, живу или нет. Когда крестьянин поднимается и зовет меня, то кажется, будто я просыпаюсь. Он мне объявляет, что больше держать меня не может, и ночью меня отводит в деревню. Там тоже не принимают, и я вынужден вернуться обратно. Брат мой спрятан недалеко отсюда, и я иду к нему. Передаю ему печальную весть о сестрах и остаюсь с ним на неделю. После этого меня опять выгоняют, ухожу к другому крестьянину, где живу только день. Лежу я в амбаре, и вдруг зовут меня в дом. Сижу я у окна и слышу ужасный лай собаки, смотрю и вижу страшную картину: полицейский стоит во дворе с ружьем в руке, а у окна другой ходит. Не знаю, как вырваться от этих разбойников, и когда они уходят искать меня в амбар, выскакиваю из окна, на четвереньках перелезаю через дорогу и захожу в лес. Первый раз в лесу, выхожу на дорогу, но не знаю, куда идти. В лицо больно бьет холодный, осенний ветер и мелкий снежок. Я вспоминаю, что где-то возле леса жила одна знакомая русская женщина Маланья Грибой. Нахожу маленькую черногрязную хатку, стучу в окно, и меня впускают. Там я прожил два с половиной месяца и в январе узнал, что брат мой Айзик расстрелян. Здесь меня тоже выгоняют, ибо полиция опять будет искать евреев. Это было в январе 1942 года. Морозы в сорок градусов, высокие снега покрыли поля, деваться некуда, и я ухожу на еврейское кладбище. Лежу день, и на кладбище приходит полиция меня искать. Крестьяне меня видели, и я слышу, их спрашивают. Тогда я обернулся спиной и думаю, пусть стреляют, чтоб не видеть злодеев. Случайно они меня не нашли. На следующий день я опять ушел в лес, где прожил неделю зимою на снегу. Ясно, если крестьяне узнают обо мне, надо оттуда удирать. Ноги распухли, еле хожу, руки тоже страшно опухли, из всех пальцев появились как бы полосы из ледяных сосулек. Из леса опять ухожу на кладбище, лежу там два дня без хлеба и чувствую, не в силах больше терпеть голода и холода. Поднимаюсь ночью, жуткий мороз, даже собака не лает, а лежит в своей будке. А я одинокий, голодный, хожу один, не знаю, откуда ветер, и мороз ударяет в лицо, и я падаю. Возвращаюсь на кладбище и сажусь в уголочек, где вчера застрелили двух евреев. Я подкладываю […] и сажусь в еврейскую кровь, кровь, потому что там было заслонено от ветра. Я сижу третий день, а ночью хожу по полям, еле вытаскивая ноги из снега. Прихожу к крестьянину, он дает мне хлеба, но погреться не разрешает и гонит. Ухожу к соседней крестьянке, где остаюсь на день, а вечером является полиция, извещенная крестьянами. Я спрыгиваю с крыши и удираю в поле. Возвращаясь обратно к крестьянам, откуда полиция ушла, я нахожу там русского, который соглашается меня взять к себе на день. Ложусь в сани, он покрывает меня сеном и везет к себе.
По дороге он говорит мне, что у него жить я все равно не смогу. С трудом его упрашиваю, и он меня везет домой. Но страшно стало от всего, что я там увидел.
Разрушенный, задымленный домик, все внутри белое от снега, полуразрушенная печь без трубы и всюду очень грязно. Я залезаю на печь и немного согреваюсь. Остался у него и прожил два с половиной года. Бедный крестьянин по имени Яскутелис Юозас живет один, пахарь, сорока пяти лет. Он покупал хлеб и давал мне кушать. И когда я его спрашивал, почему он это делает и жертвует своей жизнью, ведь если бы полиция меня поймала у него, то нас бы вместе расстреляли, и он мне ответил, потому что ты невинен. Когда бывали немецкие комиссии, то он меня всюду водил, по чужим амбарам рыл ямы и меня прятал. Уводил меня в лес, где я находился по неделе и больше. Были случаи, когда немецкие шпионы говорили ему, что знают, что я у него, и я тогда вынужден был валяться всюду. Летом лежать под знойным солнцем и ногтями выкапывать землю, чтобы на себя класть. Лежал я по два-три дня без пищи. Я брал с собой хлеб и воду, которую сразу выпивал, а хлеба не мог после проглотить. Так я прожил у этого крестьянина два с половиной года. А 14 июля 1944 года пришла к нам Красная Армия и нас освободила.
Главное я забыл. Из Стоклишек остался я один[315]. Всех моих братьев и сестер расстреляли.