Страница 6 из 18
Борис сделал примерное наказание всем, которые осмеливались говорить, будто царевич зарезан, и бросать подозрение на него. Царицу Марью сослали в Судин монастырь на Выксе (в 20 верстах от Череповца) и постригли; Нагих разослали по городам в ссылку; казнили угличан, которые оказывались виновными в мятеже: иным порубили головы, других утопили, иным резали языки, и, наконец, всех жителей Углича перевели в Сибирь и населили ими г. Пелым. Даже колокол, в который звонили, сослали в Сибирь
[6]
[Никон, лет., VII, 10. – Нов. лет., 35 – по Петрею и по Буссову, в Угличе делалось то же.]
.
Несмотря на то, что все было, как говорится, шито и крыто, общее подозрение обвиняло Бориса: русские говорили на него, иностранцы слышали это от русских и повторяли, что царевич убит по приказу правителя. Говорили, будто Борис прежде пытался отравить его, но яд не подействовал на младенца: чудотворным образом он спасен был. В Русском Летописце рассказывается (конечно, как говорили в то время везде), что царевича убили таким образом:
В хоромах трудно было убить царевича: мать при нем неотлучно находилась, подозревая, что есть злой умысел на дитя. Наконец, 15 мая, злая мамка успела вывести его на нижнее крыльцо; тут стояли убийцы: Битяговский, Качалов и Волохов. (Летопись называет неправильно Качалова Миколай, когда он был Никита; Волохову, который звался Осипом, дается имя Данила; неправильно помещается здесь и Битяговский, который ни в каком случае не был при событии.) Волохов, взяв за руку Димитрия, сказал ему: «У тебя, государь, на шее новое ожерелье». Ребенок поднял головку, указал пальцами на ожерелье и сказал: «Нет, старое!» Тогда Волохов ударил его ножом по шее и не мог сразу зарезать, только ранил. Кормилица с криком бросилась на него, а Битяговский и Качалов стащили с него кормилицу и ударили так, что она чуть душу не отдала; потом зарезали царевича и убежали. Так рассказывали в Москве, разумеется, шепотом, а официально не смели иначе говорить, как им указывало правительство.
В одном старинном известии
[7]
[Погод. Сборн., № 31.]
рассказывается это событие таким образом.
В этот день царевич, встав поутру, чувствовал себя нездоровым:
голова у него с плеч покатилася;
в четвертом часу дня (то есть в десятом утра) пошел к обедне, где после Евангелия старец Кирилловского монастыря поднес ему образа. Пришедши в хоромы, царевич переменил платьице; на ту пору вошли с кушаньем; постлали скатерть; священник принес Богородицын хлеб: царевич всякий день вкушал Богородицына хлеба. После обеда он попросил напиться и пошел гулять с кормилицей. Это было в седьмом часу дня (в первом часу). Когда они дошли до церкви царя Константина, Никита Качалов и Данило Битяговский, подошедши, ударили палкой кормилицу так, что она, испуганная и ушибленная, упала на землю; тогда они бросились на царевича, перерезали ему горло, а сами стали кричать, как будто царевич сам зарезался. На крик выбежала мать: убийцы ничего не могли сказать, только глядели. Дядей Нагих не было здесь, они обедали у себя. Царица приказала ударить в колокола; народ, услышавши набатный звон, сбежался. Царица была уже в церкви Преображения, держала мертвого сына и с воплем кричала, чтоб убили злодеев. Народ побил их каменьями.
Из рассказа англичанина Жерома Горсея, находившегося тогда в ссылке в Ярославле
[8]
[Bond, Russia at the close of the sixteenth century. 264. Travels of sir Jerom Gorsey, 254.]
, узнаем мы, что брат царицы, Афанасий Нагой, в полночь после рокового дня прискакал в Ярославль прямо к месту помещения Горсея, своего прежнего знакомца, и начал стучаться в ворота. Горсей вышел к нему, и Нагой объявил, что Димитрию
дьяки
перерезали горло около шести часов (дня); некоторые из их слуг, принужденные истязаниями, объявили, что на это злодеяние подучил их Борис Годунов. Нагой извещал, что царица Марья отравлена или испорчена, и просил поскорее дать какое-нибудь средство. Вероятно, матери от потрясения, произведенного смертью сына, стало дурно; это, по обычаю, объяснено было порчею, и брату ее было естественно обратиться к иноземцу и попросить у него какой-нибудь заморской хитрости. Горсей дал ему какой-то бальзам. Поутру англичанин узнал, что уже весь город толкует о смерти царевича и приписывает ее Борису. Сказание англичанина достойно вероятия, тем более что Афанасий Нагой не значится спрошенным по сыску и, следовательно, не был в Угличе. Но при всех известиях, и русских, и иностранных, событие это остается темным для истории. Верно только, что Борис считал себя уже избавленным от страшнейшего врага в будущем. Царский венец мерещился ему и наяву, и во сне. Наружно набожный, он в то же время не боялся прибегать к волшебству, собирал волхвов из русских и звездословов из иноземцев, спрашивал о своей будущности. Гадатели, видя, что ему хочется быть царем, прислуживались к нему и говорили: «Ты в царскую звезду родился и будешь царь в Великой России»
[9]
[Погод. № 1456.]
.
II
Прошло еще семь лет. Борис продолжал пребывать в силе; он умел преклонить на свою сторону духовенство. Глава духовенства, возведенный им в сан патриарха Иов, был его верным слугою. Кажется, и самое учреждение патриаршества соединилось у Бориса с дальнейшими планами воцарения. Патриарх облечен был властью и значением выше, чем прежние митрополиты. Сан патриарший для русских имел обаяние новизны. Прежде они знали об этом сане только в отдалении: слышали, что на Востоке есть патриархи, чином своим святее и выше митрополитов и епископов; теперь такой высокий сан находился в Москве; когда всякого духовного голос уважался чаще голоса светского, потому что над духовным совершен обряд хиротонисания, то как было не уважать голоса такого церковного лица, которое есть глава всех посвященных? Как не признавать изреченного им за выражение высшей мудрости? Патриарх был государь духовенства, поэтому стоило только иметь своим орудием патриарха, и все духовенство будет на его стороне, а духовенство было в то время – вся нравственная и умственная сила Московского государства. Так, без сомнения, рассчитывал Борис и не ошибся: освященный собор готов был исполнять то, что патриарх укажет.
Бояр, дворян и детей боярских Борис приготовил в свою пользу изданием закона «О крестьянском выходе», запрещавшего свободный переход крестьян и таким образом оставлявшего их во власти землевладельцев.