Я говорю нет!

Когда мы впервые появились у общего стола, то заметили, что все дамы пребывают в изрядно подавленном настроении. Неужели какой-нибудь отважный джентльмен попытался взобраться на гору и не смог? Неужели из Англии пришли дурные вести – к примеру, партия консерваторов потерпела поражение? Неужели в Париже случилась революция, или наши лучшие туалеты вышли из моды? Я обратилась с вопросом к единственной из присутствующих леди, лицо которой сияло от счастья, – разумеется, к моей подруге Дорис.

– Какой день был вчера? – спросила она.

– Воскресенье, – ответила я.

– Самое грустное из всех воскресений в календаре. Мистер Майлз Мирабель произнес свою прощальную проповедь в нашей временной часовне наверху.

– И вы до сих пор не оправились?

– Наши сердца разбиты, мисс Вайвил.

Естественно, я заинтересовалась и спросила, какого рода проповеди читает мистер Мирабель. Леди Джейнуэй ответила: «После ужина зайдите к нам в номер. Тема слишком животрепещущая, чтобы обсуждать ее на публике».

Для начала она познакомила меня с преподобным джентльменом лично – то есть показала его фотографические портреты. У нее их целых два. На первом – только лицо, на втором он запечатлен в полный рост и облачен в стихарь. Каждая из наших дам получила по две фотографии в качестве прощального подарка. «Мои портреты, – заметила леди Дорис, – единственные целые. Остальные безнадежно испорчены пролитыми слезами».

Теперь ты наверняка ожидаешь получить словесное описание этого неотразимого человека. То, что не способна передать фотография, моя подруга любезно дополнила, опираясь на собственный опыт знакомства. Вот результат моих скромных возможностей:

Он молод – ему нет и тридцати. Кожа белая, черты лица тонкие, глаза – голубые. У него красивые руки, а перстни еще красивее! А какой голос, какие манеры! Ты скажешь, что подобное описание годится для множества служителей церкви, любимых дамами, но погоди – главную отличительную черту я приберегла на конец. По его плечам щедро струятся прекрасные светлые волосы, вылощенная густая борода достигает примерно той же длины, что у апостолов – вплоть до нижних пуговиц на жилете.

Ну, что ты думаешь о преподобном Майлзе Мирабеле теперь?

Жизнь и приключения нашего очаровательного молодого клирика свидетельствуют о поистине святом терпении, проявленном в испытаниях, которые наверняка сломили бы обычного человека. (Прошу отметить, эту фразу, принадлежащую его поклонницам, цитирует леди Дорис, я же цитирую леди Дорис.)

Он был клерком в адвокатской конторе, но его незаслуженно уволили. Читал пьесы Шекспира, но признания не добился. Служил секретарем в компании, организующей променадные концерты, но остался без гроша, когда та разорилась. Участвовал в переговорах о строительстве иностранных железных дорог, но беспринципное правительство отказалось от своих обязательств. Устроился переводчиком в издательский дом, но завистливые газетчики и рецензенты обвинили его в некомпетентности. Нашел прибежище в театральной критике, но пострадал от продажного редактора. Пройдя сей путь очищения, он решил стать священником и наконец обрел себя в единственной сфере, которая его достойна: вступил в церковь и обзавелся влиятельными покровителями. О, какая счастливая перемена! Отныне труды его получили благословение. Уже дважды ему дарили серебряный чайник, наполненный соверенами! Куда бы он ни подался, его везде окружают почитатели и всюду его зовут к семейному столу. Сделав карьеру на континенте, после которой наверняка останутся неизгладимые воспоминания, он приехал в Англию по предложению видного церковного деятеля, предпочитающего более мягкий климат. Ему оказана честь заменить приходского священника в сельской местности – вдали от больших городов, в пасторальном уединении среди простых овцеводов. Да будет сей пастырь достойным своего стада!

И вновь, моя милая, я обязана воздать должное тому, кто этого заслуживает. Мемуары о мистере Мирабеле написаны не мной. Частично они состоят из его прощальной проповеди, сохранившейся в памяти леди Дорис, и это показывает (вновь обращаясь к словам его почитателей), что в характере даже самого одаренного человека может отыскаться истинное смирение.

Позволь добавить, что у тебя будет возможность увидеть и услышать знаменитого проповедника, когда обстоятельства позволят ему обращаться к прихожанам крупных городов. На этом мои новости иссякли, и под конец своего длинного-предлинного письма я начинаю ощущать, что пора ложиться в постель. Стоит ли упоминать, что я часто беседую о тебе с Дорис, и она умоляет тебя стать ей такой же доброй подругой, как и мне, когда мы вновь встретимся в Англии?

Теперь прощай, милая!

Горячо тебя любящая

Сесилия

P.S. У меня появилась новая привычка. На случай, если проголодаюсь посреди ночи, я держу под подушкой коробку шоколадных конфет. Ты даже не представляешь, как это удобно! Если мне доведется встретить мужчину, который соответствует моему идеалу, я внесу в брачный контракт условие, чтобы у меня под подушкой всегда лежал шоколад.

Глава X. Полли и Салли

Ни забот, ни хлопот, увлекательные путешествия за границей и новые приятные знакомства – какой разительный контраст составляла счастливая Сесилия по сравнению с ее придавленной невзгодами подругой! Кто бы на месте Эмили, прочтя радостное письмо из Швейцарии, не пал духом хотя бы ненадолго?

В этом отношении жизнелюбие – самое ценное из всех моральных качеств, поскольку помогает инстинктивно сопротивляться обстоятельствам, когда добродетельная твердость духа пасует перед незаметно подступающим отчаянием. «Я ведь расплачусь, – подумала Эмили, – если останусь дома. Лучше мне прогуляться».