Я говорю нет!

– Проще говоря, мисс, я задел главное чувство вашей натуры – чувство собственного достоинства. Вам неприятно слышать, что в живописи вы не разбираетесь, даже если об этом говорят обиняком. В наше время все разбираются во всем и при этом полагают, что оно того не стоит. Не вздумайте напускать на себя безразличие, которое суть – замаскированное самолюбие! Именно самолюбие правит цивилизованным человечеством. Можно задеть лучшего друга любым иным способом и удостоиться прощения, но стоит потревожить гладкую поверхность его самолюбия, как между вами возникнет взаимная холодность на всю оставшуюся жизнь! Простите, что делюсь своим сомнительным опытом. В подобных разговорах проявляется мое собственное самолюбие. Могу ли я сделать для вас что-нибудь более полезное? Вы ищете кого-то из наших юных леди?

Услышав про «наших юных леди», Франсин невольно заинтересовалась и спросила, работает ли он в школе.

Губы незнакомца вновь тронула улыбка.

– Я – учитель. Собираетесь к нам присоединиться?

Франсин склонила голову, придав жесту должную серьезность и снисходительность, чем надеялась прекратить дальнейшие расспросы. Однако учителя это ничуть не смутило, и он позволил своему любопытству разгуляться еще больше.

– Вы имеете несчастье быть одной из моих учениц?

– Понятия не имею, кто вы.

– Тогда мое имя вам много не скажет. Я – Албан Моррис.

Франсин поправилась:

– Точнее, я не знаю, чему вы учите.

Албан Моррис указал на обрывки этюда.

– Я – плохой художник, – пояснил он. – Одни плохие художники становятся членами Королевской академии искусств, другие начинают пить, третьи получают пенсию. А некоторые, в том числе и я, находят убежище при школах. В этом заведении рисование – дополнительный предмет. Позвольте дать совет: поберегите карман своего доброго отца и скажите, что не желаете учиться живописи.

Он говорил столь серьезно, что Франсин расхохоталась.

– Вы – странный!

– И вновь вы не правы, мисс. Не странный, а несчастный.

Складки на его лице стали глубже, глаза погасли. Он отвернулся к окну беседки и взял трубку, лежавшую на подоконнике.

– В прошлом году я лишился друга. После смерти собаки трубка – единственный мой компаньон. Разумеется, мне не дозволено наслаждаться ее компанией в присутствии леди. У них иные представления о благоухании. Их одежды и письма пахнут зловонными выделениями мускусного оленя, а чистый запах табака для них невыносим! Позвольте удалиться и поблагодарить вас за то, что пытались спасти мой рисунок.

Равнодушный тон, которым учитель выразил благодарность, задел Франсин. Высказывание о леди и мускусном олене ее возмутили и навели на мысль.

– Насчет вашего рисунка я ошиблась и странным вас зря сочла. Не ошибусь ли я в третий раз, предположив, что вы не любите женщин?

– К сожалению, вы правы, – серьезно ответил Албан Моррис.

– Неужели всех до единой?

Едва слова сорвались с ее губ, как Франсин догадалась, что в учителе живет тайное чувство, которое она невольно задела. Черные брови нахмурились, в пронзительном взгляде мелькнуло удивление. Он мигом взял себя в руки, приподнял поношенную шляпу и поклонился.

– Вам удалось задеть меня за живое, пусть и невольно. Всего доброго!

Не успела Франсин ответить, как он свернул за угол летнего домика и скрылся в кустах на западной стороне сада.