Куница. Том 6

Глава 42

Российская Империя, Петроград

Июнь 1984 года

— Что же ты, чадо, тако содеял еси? Ничего, ничего. Потерпи мало. Всё добро будет.

Эти слова словно всплыли сквозь мрак и хаос мыслей, прорвались в сознание сквозь густую пелену боли и тяжести, сковывающих мозг. Память оставалась туманна, голова раскалывалась, терзаемая приступами неясности и головокружения. Сколько времени Алексей пролежал в беспамятстве, он никак не мог определить, ибо прошло оно незаметно и безвременно. Даже открыв глаза, яснее не становилось: мир перед ним представлялся серым и неопределённым, сознание оставалось затуманено болью, а тело ощущалось слабым, уставшим, и в то же время напряжённым, готовым к рывку.

Пахло кровью. Казалось, ею пропитано абсолютно всё пространство вокруг, вплоть до стен и воздуха. Несмотря на то что видимых следов крови нигде не наблюдалось. Алексей обнаружил вокруг себя лишь следы разрушенной человеческой жизни: выбитые окна, замусоренная комната, покрытые пылью полы и мебель. Хотя помещения выглядели давно заброшенными, многие предметы быта стояли на тех местах, где им вроде и положено стоять. Сочетание запустения и порядка усиливало ощущение нереальности происходящего.

Алексей стоял посреди комнаты, пытаясь собрать мыслями рассыпанные крупицы своего прошлого, вспомнить события, приведшие его сюда. Эта попытка привела лишь к острой вспышке головной боли, прошедшей от виска к виску. Стоило чуть пошевелиться, и слабость мгновенно возвращалась, вызывая головокружение и тошноту. Он покачнулся, огляделся снова. Пыльно, грязно, но крови вокруг нет. Почему же так пахнет?

Оглядевшись, Алексей увидел кровать, на которой скомканными лежали какие-то тряпки. На нём самом только армейская майка с дырками, да армейские же форменные штаны. Ноги босы, карманы пусты. Всё вокруг незнакомое.

Безуспешно пытаясь сосредоточиться, Алексей повернулся и направился к выходу из комнаты. Шаги выходили неуверенными, качающимися, каждый новый шаг становился испытанием для организма. Едва переступив порог двери, он очутился в длинном тусклом коридоре, наполненном мраком и гулкими звуками тишины. Попытался прислушаться, разобрав лишь глухое ритмичное «тух-тух-тух». Этот звук действовал успокаивающе и одновременно раздражающе, мешая сконцентрироваться и разобраться в текущих обстоятельствах.

Повернулся, увидев входную дверь. Хотел шагнуть в её сторону, но повалился, чтобы в этот же миг врезаться в полированное дерево лицом. Неуклюже выпрямился, потрогал дверь, подёргал за ручку, но та не сдвинулась с места.

Обернулся, покачнувшись, но устоял. Судя по коридору, до ближайшей двери было метра три. Алексей неровной походкой прошёл обратно, заглянув в уже знакомую комнату. Покрутился ещё в поисках кухни. Хотелось пить. Внезапно дверь нашлась, в противоположной стене. Алексей ввалился в довольно просторное помещение. Пыли здесь оказалось меньше, света тоже. Окно. Стекло оказалось закрытым почти доверху грязью, а может, закрашено. Оглядевшись, он обратил внимание на графин с прозрачной жидкостью.

Подошёл, схватился дрожащими руками за прохладное стекло и попробовал отпить.

Чтобы тут же выплюнуть оказавшуюся невыносимо горькой воду. Тошнота скрутила внутренности, согнула пополам на несколько долгих, мучительных секунд. Ритмичное биение в ушах стало громче. Запах крови тоже обострился. Алексей обернулся к дверям и хотел сделать шаг, но снова повалился. И вновь врезался лицом, на этот раз в стену коридора. Обернулся. До стола с графином было шагов шесть, его неровных — все восемь. Но разум не смог зацепиться за эту мысль. Его тянуло дальше по коридору, в ещё одну комнату.

Запах шёл оттуда. Звук тоже. Алексей толкнулся и двинулся на просвет, удерживая себя от падения руками, упираясь ладонями в стены. Десяток неровных шагов, и он упёрся плечом в косяк. В комнате кто-то сидел. На стуле, прямо в центре. Запах шёл от него. Звук шёл от него. Всего остального не существовало. Весь мир сузился до этого человека. Алексей пошатнулся. Тело, до этого неуклюжее, слабое, вдруг налилось силой и прытью.

Одно скользящее движения, отвернуть голову в сторону, раскрыть рот, чтобы не порезаться, губы обжигает жаром, что-то сладкое, опьяняющее бьёт в рот и остаётся только глотать, глотать, глотать..

— Довольно! Уймись, глаголют тебе! Прилепился аки пиявка. Нельзя тебе боле сего.

Кто-то сильный рванул и плечо, и Алексей упал. Мир вращался, но ему было хорошо.

— Возлежи, возлежи, пташечко. Собери силушку, — нашёптывал всё тот же голос.

Вместе с облегчением к Алексею начали возвращаться обрывки воспоминаний. Разум прояснился.

— Где я? — выдавил гвардеец хриплым голосом.

— Тако вестимо где — во гнёздышку. Ныне полежиши ещё трохи, испиеши паки.

Голос, до этого вызывавший лишь иррациональное доверие и вселяющий спокойствие, достучался, наконец, до сознания и памяти. Алексей знал этот голос. Знал говорившего. И гвардеец попытался вскочить, подстёгнутый инстинктом самосохранения. На удивление удалось и вскочить, и даже подпрыгнуть. Осознал себя Алексей на потолке, держащимся за плоскую побелённую поверхность.

— Какого..

Стоило это осознать, и точка опоры исчезла, Алексей полетел на пол, но и здесь новоприобретённые инстинкты сработали, парень встал на ноги. Он увидел Салтыкова. Вампир сидел, вольготно развалившись на диване, в непонятно где найденном старомодном сюртуке.

— Глянь-кось, каков скор! — одобрительно улыбнулся Салтыков. — Не трепещи, яко лист осиновый, не ужасайся боле. Вся скорбь, коей страшился еси, уже сбылась. Отныне ждёт тя жизнь новая.

Алексей пошатнулся.

— Нет.. Только не это..

Гвардеец отказывался верить. Отказывался принимать ситуацию.

— Аще ти сим облегчение будет, ведай: обрёл я тя на краю погибели. Спасти да излечить уже не мощно бяше. И тако едва успел живот твой в теле удержати.

Алексей мотнул головой, тихо выругался.

— А ты забудь словеса сии хульные, — недовольно покачал головой князь. — Речь скверная — то мерзость в устах и мерзость в помыслах.

Гвардеец покосился на тело какого-то солдата, ещё живого, но находящегося без сознания. Впрочем, очевидно, что живым этот бедолага в любом случае не ушёл бы отсюда.

— Да не мысли обо мне зело лихо, отроче, — вздохнул Салтыков. — Яко ты ныне в смятении пребываешь, тако и аз в дни былые обиду принял от доли своей. Все мы есмы слуги государевы. И обои мы достойны быхом награды за подвиги свои, а обретохом казнь лютейшу смерти.