Тёмная Жажда

— Он не выдержит долго, — сказал Луциан. — Когда он сломается… ты станешь той, кем должна была родиться.

— Или умру, — спокойно ответила я.

Отведённое время таяло. Но меня почему-то волновало другое. Я думала о поцелуе Луциана. О том, как Джейсон сбесился — волна его гнева ударила в спину, хотя я даже не обернулась. Я запуталась в своих чувствах больше, чем когда-либо. Хотела понять, кто из нас сломается первым. И боялась, что это буду я.

Джейсон.

Она сводит меня с ума.

Неделя. Грёбаную неделю я не видел её. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и считал секунды до того момента, когда смогу вернуться в академию. Но с такой рожей я не мог появиться на людях. Не мог показать слабость.

Я должен был притворяться. Должен был оставаться прежним. Холодным. Отстранённым. Его идеальным будущим альфой, который не чувствует ничего.

А потом я подслушал разговор отца по телефону.

Я замер в коридоре. Воздух застрял в лёгких.

...«День рождения — идеальный момент. Я лично прослежу, чтобы она исчезла навсегда. Чем дольше отродье Андерсона остается в живых тебе больше проблем это принесёт»...

Внутри меня всё оборвалось. Пальцы впились в стену. Я слышал, как трещит штукатурка.

Я прощал ему всё. Годы унижений. Побои. Мать, которую он превратил в тень. Моё детство, которого у меня никогда не было. Я терпел.

Но Джули? Нет.

Этого я не позволю.

Он хочет войны? Он её получит.

Но сначала — притвориться, что я послушался. Как всегда. Он не должен знать.

Поэтому в академии я снова стану прежним. Холодным. Равнодушным. Будто она — пустое место. Будто той ночи не было.

Я ненавидел себя за это. Но я должен был защитить её. Даже если для этого мне придётся делать ей больно. Даже если она возненавидит меня.

Но я никак не ожидал что эта маленькая чертовка сорвется с цепи.

Она начала играть. И делала это грязно.

Первый день.

Они стояли в коридоре. Она с ним. Луциан.

Она просто болтала. Смеялась. Щёки порозовели, глаза сверкали — чёрт, она была такой красивой, что у меня ныло в груди. Русые волосы падали на плечи, и я хотел зарыться в них лицом. Забыть. Вдохнуть.

А он стоял рядом.

Я знаю этого ублюдка столько лет, что вижу его насквозь. И клянусь — я читал его мысли. Видел, как похотливый взгляд скользит по её шее. Как он вдыхает её запах. Как сжимает челюсть, когда она смеётся.

Сука. Он хотел её. Я знал это. Чувствовал каждой костью.

Зверь рычал в груди. Её запах ударил в ноздри. Тот самый, от которого терял голову.

Она даже не обернулась.

Я прошёл мимо, сжав кулаки. Не остановился. Не повернул головы.

Но внутри всё горело. И я хотел разорвать его на части.

Второй день.

Она коснулась его.

Я видел, как её рука скользнула по его плечу. Вниз. К локтю. Задержалась. Намеренно. Медленно.

Сука.

Мы выходили из здания, она смеялась, запрокинув голову, и этот смех резал меня по живому. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Её губы изогнулись — лёгкая, почти невидимая улыбка.

Она хотела, чтобы я видел.

Я видел. И хотел рвать. Хотел схватить её за шкирку, утащить от этого грёбаного Ворона в тёмный угол. Прижать к стене. Трахать, пока она не забудет, как его зовут. Пока не вспомнит, чья она. Пока из её горла не вырвется только одно имя.

Моё.

Моя.

Но я не мог.

Прошёл мимо. Даже не взглянул. Сделал вид, что плевать. Что она для меня — ничто. Что внутри не разрывается от ярости.

Сука. Она знала. Знала, что я горю. Знала, что делала. И наслаждалась этим. Я чувствовал её удовлетворение через связь. Грёбаная дрянь.

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку — хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

— Вали, — прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы — собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел — её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал — только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту — она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это — не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!