Тёмная Жажда

Глава 20. Кровь и Выбор

Глава 20. Кровь и Выбор

«В каждом конце скрывается новое начало. Вопрос только в том, готова ли ты его увидеть»

Мы вышли из «Метрополя» под холодным ночным небом. Моросил мелкий дождь — не сильный, но тот, что пробирается под кожу, оседает на лице влагой, заставляя ёжиться. Тишина между нами повисла с первой же секунды — неловкая, тягучая, как дым, который не хотел рассеиваться.

Луциан молчал. Когда привычные повороты не появились, а лес за окном стал гуще, я поняла — мы выбрали другой путь. Заметила это не сразу: слишком устала за этот вечер.

— Это не та дорога.— Знаю, — ответил он, не глядя на меня.

Он не объяснял. Не шутил. Просто сжимал руль чуть сильнее, чем нужно, и время от времени бросал на меня короткие, странные взгляды. Молчаливые. Тяжёлые. Я не понимала, что изменилось, но он был другим — отстранённым, напряжённым, будто я сделала что-то, чего не должна.

Окна машины запотевали. Капли дождя разбивались о лобовое стекло, расплываясь в мутные разводы, и только ритмичный скрип дворников нарушал эту давящую тишину — раз-два, раз-два, как удары метронома, отсчитывающие время, которое мы проводили в молчании. Я слышала только шуршание шин по мокрому асфальту.

Я думала, хуже быть не может. Голоса альф всё ещё звучали в голове, на коже горели следы прикосновений Джейсона — того, кто считал, что имеет право на моё тело. Злость на себя - душила изнутри. За то, что позволила. За то, что не остановила. За то, что в туалете, прижатая к столешнице, хотела продолжения. Но я ошиблась. Ядовитая тишина Луциана оказалась худшим. Она ставила последнюю ноту в этом отвратительном вечере. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Но он молчал.

Закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу. Мысли путались, тело ныло от напряжения. Единственным желанием было чтобы этот вечер наконец закончился.

Когда мы подъехали к особняку, Луциан заглушил двигатель, но не спешил выходить. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, на тёмные окна дома. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на шее.

— Джули, — холодно произнёс Луц. — Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной, - в его, казалось бы, спокойном будничном тоне я уловила едва различимые ноки раздражения и злости.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила я.

— Думаю, тебе это прекрасно известно.

Все намёки на какие-либо эмоции исчезли. Его голос звучал настолько буднично и сухо, будто я была просто элементом интерьера, случайной деталью в его вечере. Будто не было той ночи в «Энчанте», когда он держал меня в своих руках и вытаскивал из кошмара. Будто я не лежала на его коленях, дрожащая и сломленная, а он не гладил мои волосы. Сейчас передо мной сидел чужой человек. Холодный. Отстранённый. Словно я стала для него пустым местом.

Я промолчала. Действительно не понимала. И у меня не было сил играть в «угадайку» сейчас.

— Спасибо за вечер и за то, что подвёз, — просто ответила и вышла из машины.

Луциан уехал, не дождавшись, пока войду в дом.

Резиденция встретила меня мраком и запахом остывшего камина.

Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель, ложась бледной полосой на паркет. В гостиной горел только один торшер — приглушённый, тёплый свет рисовал на стенах длинные тени.

Тётя сидела в кресле у камина — в том же платье, что было на балу, с распущенными волосами, с бокалом красного вина в руке. Она не спала. Ждала.

Я остановилась в дверях.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня. На шею. На холодный блеск изумрудов, который я сама не заметила, не почувствовала, не запомнила.

— Ты получила его обратно, — сказала она. Это не было вопросом.

Я замерла. Только сейчас до меня дошло — колье висело на мне. Я даже не помнила, когда он застегнул его. И вдруг всё встало на свои места. Взгляд Луциана на моей шее. Его ледяное: «Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной». Его молчание всю дорогу. Он видел. Он знал. И ничего не сказал.

Тётя поднялась. Подошла ко мне. Остановилась в шаге. Её глаза — такие же зелёные, как у мамы, — смотрели не на колье. Они смотрели выше. На шею. На красноватые отметины, которые не скрывал вырез платья.

Тётя закрыла глаза на секунду. Потом распахнула вновь.

— Джейсон, — устало промолвила она.

Я промолчала.

— Джули, ты хоть понимаешь, с кем связываешься? — голос Виктории дрогнул, в нём послышалась едва сдерживаемая тревога, от которой у меня сжалось сердце.

— Всё совсем не так, — попыталась оправдаться, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не с Джейсоном.

— Пейкерманы не спрашивают, — её голос стал тише, но в нём появилась твёрдая, как камень, жёсткость. — Они берут.

Виктория взяла мою руку. Ее пальцы были слишком холодными для вечера у камина.

— Джереми — опасный человек, — сказала она, с горечью. — Он ничего не делает просто так. Никогда. Каждое слово, жест, улыбка — всё просчитано.

— Знаю, — тихо ответила я, не поднимая глаз. И это было правдой. Но это не защищало от него.

— Но не всё, — она сжала мои пальцы, её рука дрожала. — Я видела Джереми молодым. Он тоже был красивым. Властным. Неотразимым. Моя подруга — из клана Лис — влюбилась в него без памяти. Он ухаживал за ней месяц. Дарил цветы. Клялся в верности. А потом бросил. В день, когда её отец потерял влияние в Совете.

Тётя перевела дыхание, и я заметила, как дрогнули её губы.

— Она ждала от него ребёнка. Он не признал его. Отослал назад к родителям, как сломанную вещь. В ту же ночь она взяла бритву. Её нашли утром. Ванна была полна крови. На руках — глубокие порезы, от запястий до локтей. Она хотела, чтобы он увидел. Чтобы запомнил. Но он не пришёл даже на похороны.

Тётя сжала мои пальцы так сильно, что я почувствовала бол

— А Джереми женился на той, кто мог проложить ему путь к власти. И никогда не оглядывался. Ни разу.

— Джейсон — не его отец, — перебила я, хотя голос мой прозвучал неуверенно.

— Джейсон — его сын! — голос тёти взорвался, и я впервые увидела, как она теряет контроль. Она сжала мои плечи, впиваясь пальцами, будто хотела встряхнуть меня, достучаться, пробить ту стену непонимания. — Его сын! И Джереми растил его таким же. Рано или поздно он станет копией отца. – тон ее выровнялся и стал более сдержанным, но в нем сквозила едкая желчь.