Тёмная Жажда

Краски выцвели, звуки стихли — остался только он. Я больше не видела зелени листвы, не слышала птичьего щебета. На глаза будто пала кровавая пелена, окрасившая всё в багровый и синий. Я видела вены, артерии, бьющееся сердце, пульсирующую сонную артерию — тонкую, напряжённую, дрожащую в такт его дыханию. Каждый удар побуждал какую-то жажду внутри меня. Пальцы сами сжались в кулаки, предвкушая, как её тепло разольётся по моей руке. В ушах звучал лишь ритмичный гул моей крови, перекачиваемой сердцем, раз за разом, быстрее, громче, невыносимее.

Я не думала. Не выбирала. Моя рука сжала его горло раньше, чем мозг успел осознать приказ. Хрящ хрустнул под пальцами — глухо, влажно, неправильно, — и я почувствовала, как что-то тёмное и голодное довольно замурлыкало в груди. Я вцепилась мёртвой хваткой. Кровь — горячая, липкая, чужая — потекла по моим пальцам, и это ощущение было почти сладким. Я должна была остановиться. Но не могла. И не хотела.

Парни, стоявшие за спиной Трэвела, замерли. Их глаза расширились, лица побледнели. Они чувствовали это — мою силу, давящую, как стена, как стальная плита, опускающаяся на грудь. Один сделал шаг назад, споткнулся о корень и упал. Второй просто смотрел, не в силах пошевелиться. Они не могли помочь Трэвелу. Они не могли даже дышать.

— Джули! — голос Луциана донёсся откуда-то сбоку, будто сквозь толщу воды. — Отпусти!

Но я не слышала. Ярость выжигала всё внутри. Амулет раскалился добела — я чувствовала, как металл вибрирует, как по нему бежит трещина, выпуская наружу что-то, что было запечатано внутри меня семнадцать лет.

Луциан подошёл ближе. Я видела его краем глаза, но не могла оторваться от пульсирующей артерии под пальцами.

— Ты сможешь, — сказал он тихо, почти спокойно. — Вспомни что-нибудь тёплое. Близнецов. Ваш дом в лесу. Мамину улыбку. Зацепись за это.

Я попыталась. Но внутри была только тьма. Только жажда. Только желание сжать сильнее.

Тогда Луциан перестал быть просто человеком. Я почувствовала, как от него ударила сила — не такая, как у Джейсона, не злая и не давящая, а холодная, как лёд, как взгляд хищной птицы, от которого невозможно скрыться. Она обрушилась на меня, пытаясь обуздать, успокоить, остановить. Я почувствовала, как его воля вплетается в мою, пытается подчинить.

Но я сопротивлялась.

Я стиснула зубы, сжала пальцы сильнее, и Трэвел захрипел. Его лицо начало синеть. Он дёрнулся, забился в конвульсиях, но я не отпускала.

В следующее мгновение меня грубо оторвали от Трэвела. Луциан схватил меня за запястья, прижал к себе, сжал так, что кости хрустнули. Я билась, рыча, пытаясь вырваться, но он был сильнее.

— Она пробуждается, — прошептал он мне на ухо. — Но всё ещё не можешь превзойти меня.

Я зарычала, пытаясь ударить его головой, но он перехватил моё движение.

— Успокойся! — рявкнул он, и тогда я впервые ощутила, что такое, когда твою волю ломают. Это было как удар под дых, как ледяная вода, вливающаяся в лёгкие. Моё тело перестало слушаться, мысли разбежались, оставляя после себя лишь пустоту и холод. Внутри всё вывернулось наизнанку, будто кто-то скрутил мою душу, выжав её досуха.

Пелена пала. Я пришла в себя. Разжала ладони, и тело Трэвела безвольной куклой упало вниз.

Луциан подошёл ближе, но не коснулся меня. Только посмотрел на Трэвела, который лежал неподвижно, хватая ртом воздух.

— Он жив, — сказал он тихо. — Ты не переступила черту. Пока.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали. На удлинившихся когтях блестела кровь — не моя. Чужая. И где-то глубоко, там, где не слышен голос разума, шевельнулось удовлетворение. Мне понравилось. Эта мысль ударила больнее, чем любой кулак.

Луциан подошёл ближе. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, от которой по спине пробежал холод.

— Я нужен тебе Джул..Иначе раньше, чем тебя убьёт Совет, ты выпотрошишь пол-Академии.

Он говорил ровно, почти спокойно, но я чувствовала — за этим спокойствием стояла жёсткая, холодная правда. Он не угрожал. Он предупреждал.

По пути в раздевалку я чувствовала на себе взгляды одноклассников. В них не было презрения. В них был страх. Видимо, те шакалы, что сбежали, бросив друга, уже успели всё растрепать.

Амулет остывал. Я машинально коснулась его и замерла — на гладкой поверхности «Сердца Ночи» появилась новая, тонкая, едва заметная трещина. Вторая.

Дрожащими пальцами я заперлась в кабинке, стянула форму и шагнула под ледяные струи душа. Но вода не могла остудить жар под рёбрами.

Когда я вышла, в пустой раздевалке снова повисла тишина. Подошла к раковине, подняла глаза на запотевшее зеркало. Моё отражение — а за ним, на секунду, чей-то смутный силуэт. Я резко обернулась — никого. Только тень от лампы качнулась. Но чувство, что за мной наблюдают, не отпускало. Я поправила полотенце и вышла, даже не вытирая волосы.