Страница 5 из 74
Эвелина закрыла глаза. На несколько секунд ее лицо стало таким уязвимым, что я перестала видеть в ней угрозу.
Там была боль.
Настоящая или искусно сохраненная — я не знала. Но выглядела она настоящей.
— Где он висит? — спросила Эвелина.
— На главной лестнице.
— Он не убрал портрет?
— Нет.
Она открыла глаза.
— Он всегда был жесток именно тогда, когда пытался казаться добрым.
— Я не собираюсь обсуждать с вами Дарена.
— Почему? Ты его жена.
— Всего несколько часов.
— Значит, ты еще его не знаешь.
— А вы хотите мне помочь?
— Да.
— С обвинения в убийстве?
— Я сказала правду.
— Тогда расскажите ее целиком.
Эвелина отвернулась.
— Не сейчас.
Я едва не усмехнулась.
— Удобно.
— Ты не понимаешь, что он сделал.
— Поэтому и спрашиваю.
— Он не расскажет.
— Это я проверю сама.
Эвелина снова подошла к стеклу.
— Не говори ему, что видела меня.
— Почему?
— Он уничтожит зеркало.
Я посмотрела на раму.
— Если оно опасно, это может быть разумно.
На лице Эвелины появился страх. Не показной, не рассчитанный на то, чтобы заставить меня отступить.
Она прижала ладонь к стеклу.
— Нет.
— Почему?
— Не позволяй ему.
— Объясните.
— Он уже пытался.
Я перевела взгляд на ее руку. Пальцы были тонкими и бледными. На внутренней стороне запястья темнела неровная полоса.
Ожог.
Я наклонилась ближе.
Эвелина сразу убрала руку.
— Покажите.
— Нет.
— Это ожог?
Она отступила.
— Спроси мужа.
Из коридора донеслись шаги.
Эвелина резко повернула голову.
В следующий миг изображение исчезло.
Не растворилось и не потускнело — просто пропало.
В стекле снова отражалась моя спальня. Я сама: бледная, в ночной рубашке, с контрольной пластиной в руке.
Шаги прошли мимо двери.
Я еще несколько секунд стояла неподвижно, затем снова приложила пластину к раме.
Первая линия горела.
Вторая тоже.
Третья ослабла, но не погасла.
Контур продолжал работать.
Я провела ладонью рядом с рамой, не касаясь серебра. Откуда-то сверху вниз шел слабый поток тепла.
Не от лампы.
Из стены.
Я взяла мел и поставила отметку там, где сигнал был сильнее всего. Потом еще одну. Через десять минут вокруг зеркала появилось семь маленьких черточек.
Питание поступало не из одной точки.
Это было странно. Старые зеркала памяти обычно подключались к отдельному накопителю: основной канал и резервный. Здесь энергия распределялась по раме через несколько вводов.
Я присела у плинтуса.
Медная полоса бытового контура шла вдоль стены, но к зеркалу не поднималась. Видимого соединения не было.
Значит, линии прятались внутри стены.
Разбирать облицовку ночью я не собиралась. Но спать рядом с неизвестной активной конструкцией тоже не хотела.
Я накрыла зеркало тканью.
Сигнал не изменился.
Разумеется. Ткань не могла остановить магию.
Зато стекло исчезло из поля зрения.
Этого было достаточно.
Я поставила перед зеркалом стул, хотя понимала, что он ничем мне не поможет. Затем подошла к двери.
Позвать Дарена было самым разумным решением.
Рука уже легла на ручку, когда я остановилась.
Эвелина сказала, что он уничтожит зеркало.
Дарен сам предложил убрать его, когда мы проходили по коридору.
Он слишком быстро запретил мне входить в западное крыло.
И на портрет первой жены смотрел не как человек, которому нечего скрывать.
Но подозрение еще не было доказательством. Как и слова зеркальной записи не могли заменить свидетельство.
Я убрала руку с ручки.
Утром.
Не потому, что собиралась скрыть случившееся. Просто хотела сначала провести хотя бы минимальную проверку и задать вопросы одетой, стоя на полу, а не в ночной рубашке посреди спальни.
Я положила инструменты рядом с кроватью, погасила две лампы из трех и легла.
Через минуту снова встала и зажгла одну.
Глупость. Я знала, что свет не сделает магический контур безопаснее.
Но лампа осталась гореть до утра.
Спала я плохо. Несколько раз просыпалась и смотрела на ткань. Она не шевелилась. Голосов больше не было.
Под утро я все-таки провалилась в сон. Когда открыла глаза, за окном уже стоял серый зимний день.
Ткань была на месте.
Контрольная пластина лежала рядом.
Все три линии погасли.
Я села на кровати.
Ночью система работала. Утром — нет.
Я накинула халат и подошла к раме. Серебро стало холодным. Я сняла ткань.
В зеркале отражалась только я.
— Эвелина?
Ответа не было.
— Вы меня слышите?
Отражение повторило движение моих губ.
Обычное зеркало.
Я проверила раму.
Ничего.
Потом заметила серебристую линию на запястье. Временная брачная печать, которую я почти перестала ощущать, снова едва заметно светилась.
До полудня она должна была оставаться активной.
Я поднесла руку к раме.
Первая линия контрольной пластины вспыхнула.
Убрала руку — погасла.
Повторила.
Результат оказался тем же.
Теперь сомнений не осталось: контур реагировал на что-то, связанное со мной.
Вероятно, на временную печать.
Но почему ночью он работал, когда моя рука находилась далеко?
Я обернула запястье тканью.
Ничего не изменилось.
Если брачная печать служила якорем, расстояние и преграда не имели значения.
Под ребрами возникло неприятное давление.
Новая хозяйка.
Эвелина произнесла эти слова почти сразу, как только увидела меня.
Я быстро оделась. До прихода нотариального представителя оставался еще час, и я решила спуститься к завтраку.
Дарен уже сидел в малой столовой.
На нем была темная рубашка и жилет с распахнутым воротом. Перед ним лежали письма, рядом остывал кофе.
Он поднял глаза.
— Доброе утро.
— Мне нужно с вами поговорить.
Письмо в его руке замерло.
— Сейчас?
— Да.
Он отложил бумагу.
Сера, стоявшая у буфета, посмотрела на меня, потом на него.
— Оставьте нас, пожалуйста, — сказал Дарен.
Она вышла. Дверь закрылась.
Я осталась стоять.
Дарен тоже поднялся.
— Что случилось?
Я несколько секунд подбирала начало.