Страница 29 из 71
— Конечно, — кивнул дон Альберто. — Но за пулями и ножами всегда стоит что-то большее. Кастовую войну нельзя назвать просто бунтом. Причины её уходят далеко в прошлое, конкретно в 1845 год, но обострились они именно сейчас. Видишь ли, индейцы потеряли свои общинные земли. Их отобрали, в одних местах силой, в других — с помощью законов, которые они и читать-то не умели. Вместо земли они стали пеонами, привязанными к асьендам. Особенно это касается земель южнее Вальядолида, там климат позволяет выращивать и табак, и сахарный тростник, и другие ценные культуры, в отличие от наших полупустынных земель, для которых хенекен — лучшая из культур.
Дон Альберто задумчиво постучал пальцем по столу, сделав длительную паузу, чтобы собраться с мыслями.
— А, кроме того, с них требовали церковную десятину. И это при том, что своих священников у них, по сути, и не имелось. Налоги, которые они платили, шли на содержание храмов, куда им самим доступ оказывался часто закрыт. Им приходилось отдавать часть урожая, часть своего и без того скудного дохода, чтобы поддержать веру, которая для них являлась чужой. Ведь они веками молились другим богам, в сенотах, в пещерах, у древних алтарей.
Я слушал внимательно, не перебивая.
— А ещё их заставили платить подоходный налог. Деньгами. Представляешь? Индеец, у которого нет ни песо, должен был найти монеты, чтобы заплатить государству. Многие вынужденно бросали свои участки и уходили в ещё большую нищету, а то и вовсе в джунгли, подальше от белых, — дон Альберто помолчал. — Вот тебе и причины. Земля, вера и налоги. Три кита, на которых держится любое государство. Когда первые два отнимают и душат третьим, народ берётся за оружие.
Я усмехнулся.
— Я и не знал, что у индейцев были причины. Я думал, они просто хотят убивать белых.
— И это тоже, — не стал спорить дон Альберто, — но от обиды до ненависти — всего один шаг. А от ненависти до войны — и того меньше.
Я задумался, так как глубоко в суть Кастовой войны не вникал, и сейчас в моей голове укладывались обрывки разговоров с Кан Эком, с индейцами ишканхи и с моими собственными пеонами. Теперь эти разговоры, обрывки фраз, ненавидящие или недоумённые взгляды обретали смысл.
— И ты говоришь, дядя, что эти причины до сих пор живы?
— Более чем, — кивнул дон Альберто. — После того, как президент Порфирио Диас пришёл к власти, он продолжает жесткую политику своих предшественников. Земли индейцев отнимают, налоги растут, а белые по-прежнему остаются хозяевами жизни. Вот и получается, что война не заканчивается. Она меняет форму, но не исчезает.
— А что же церковь? Падре Антонио не говорил мне, что десятина оказалась такой проблемой.
— Падре Антонио — человек умный и осторожный, — ответил дон Альберто, гася сигару в пепельнице. — Он говорит то, что нужно, и молчит о том, о чём молчать выгоднее. Церковь, потерявшая многое при либералах, сейчас пытается удержать то, что осталось. А десятину… десятину индейцы ненавидят ещё со времён конкистадоров.
Я кивнул. Теперь понятно, что война, в которую я ввязался, гораздо сложнее, чем просто противостояние с индейцами-крусоб.
— Но это ещё не всё, — сказал дон Альберто, понижая голос. — Есть и другие проблемы. Ты, наверное, слышал о губернаторе Гуанахуато? Лично я знал его довольно хорошо, это был один из самых достойных людей своего штата! Так вот, его убили в конце октября 1886 года. Звали его дон Тринидад Гарсия де ла Кадена.
— Я не слышал об этом, дядя.
— Ещё бы, — усмехнулся дон Альберто, — о таких новостях не кричат на каждом углу. Но все, кто имеет уши, знают: дона Тринидада убили по приказу президента. Он осмелился выступить против бесконечной диктатуры Диаса, против его желания править вечно. И что в итоге? Сначала его арестовали, потом посадили в тюрьму, а потом расстреляли. Официальная версия — мятеж, попытка государственного переворота. Но кто в это верит?
Я нахмурился.
— И как это связано со мной?
— Прямо, — ответил дон Альберто. — Ты воюешь с врагами, которые не только пришли на твою землю, но и настроены взять власть. Если они уберут меня, то я не смогу прикрывать тебя. Мы с тобой одной крови, и все это знают. А Эванс уже заручился поддержкой нужных людей в Мехико, тех, кто сидит рядом с президентом.
— Я догадывался о подобном. Поэтому и пытаюсь найти союзников, дядя.
— И правильно делаешь. Только помни, что союзники — это хорошо, но не забывай, что у тебя есть ещё один козырь. Ты можешь выступить в роли посредника.
— В каком смысле?
— У тебя есть связи с индейцами ишканхи. Ты можешь показать белым, что индейцы не только враги, но и потенциальные союзники. И наоборот, ты можешь показать индейцам, что белые не все одинаковы. Если ты сможешь стать мостом между этими двумя мирами, то твоя ценность возрастёт в тысячу раз. И тогда тебя не посмеют тронуть ни Эванс, ни его покровители.
Я задумался, но вслух ничего не сказал, понимая, что нет, тронут, посмеют, если уж три раза трогали грязными руками, выражаясь фигурально. Правда, у них получилось потрогать меня за «револьвер», ну и обожглись, так как слишком горячо для них оказалось, но… Есть куча других способов устранить конкурента, было бы желание и деньги, а это у янки как раз есть… После небольшой паузы я спросил совсем другое.
— А что насчёт Камара? Что, если он тоже захочет использовать меня?
— Обязательно захочет, — рассмеялся дон Альберто. — Вопрос в том, кому это выгоднее. А чтобы перевес оказался на твоей стороне, тебе нужно жениться на его дочери, и как можно скорее.
— Это ещё зачем? — удивился я.
— Затем, что брак с Камара сделает тебя своим. Ты станешь для богатых плантаторов не просто чудаком, который шатается по джунглям, а зятем дона Кристобаля. И тогда твои интересы станут их интересами. А это, сын мой, дорогого стоит.
— Но она не дала согласия, и вообще, я с ним не говорил на эту тему.
— Ах, ты ещё не просил, — усмехнулся дон Альберто. — Но это, как говорится, дело техники. А сейчас пора завтракать. У нас с тобой ещё найдется время поговорить.
Дон Альберто поднялся и направился к двери, я последовал за ним. Война, политика, любовь — всё переплелось в тугой узел, который нужно распутать, но я пока ещё не готов к борьбе за руку и сердце дочери Кристобаля Камара, да, она мне нравится, но столько всего навалилось, что пока мне не до семейной жизни.
— Дядя, — сказал я, останавливаясь на пороге. — А что, если я не хочу жениться?