Страница 43 из 52
Этот вопрос Манмут задал вполне серьезно. Не то чтобы ему или моравекам вообще был чужд человеческий юмор; даже самые первые, саморазвивающиеся роботы, наделенные лишь смутным сознанием, созданные и отправленные людьми до пандемии рубикона, были запрограммированы понимать юмор. Без этого полноценное, двустороннее общение с людьми невозможно. Смех столь же неотделим от человеческого мышления, как гнев, логика, ревность или гордость – элементы, которые Манмут отметил в бесконечном романе Пруста. Но Пруст и его протагонисты как комический писатель, комические персонажи? Ничего такого Манмут не увидел, и, если Орфу прав, это крупное упущение. Не он ли десятилетиями выискивал юмористическую игру слов, сатиру в шекпировских пьесах, вылавливал малейшую иронию в сонетах?
Послушай. Орфу перебежал по натянутому баки-тросу обратно к кораблю, пульсируя реактивными двигателями. Перечитай этот отрывок из «Любви Свана». То место, где Сван, плененный ветреной Одеттой, пускает в ход все уловки эмоционального шантажиста, чтобы она не ушла в театр без него. Прислушайся к юмору, мой друг.
Он загрузил текст.
– Клянусь, – говорил он ей за несколько минут до ее отъезда в театр, – что всякий эгоист на моем месте был бы счастлив, если б ты отказалась исполнить его просьбу, – ведь у меня вечером масса дел. Я бы не знал, как мне быть, не знал, как мне выпутаться, если бы, паче чаяния, ты мне сказала, что не поедешь в театр. Но мои дела, мои развлечения – это не все, я должен подумать и о тебе. Если мы расстанемся с тобой навсегда, ты вправе будешь упрекнуть меня, что в решительную минуту, когда я чувствовал, что теряю уважение к тебе и скоро разлюблю, я тебя не предостерег. Видишь ли, не в «Ночи Клеопатры» (ну и название!) тут дело. Мне важно убедиться, что ты действительно стоишь на самой низкой ступени умственного развития, что в тебе нет ничего хорошего, что ты презренное существо, неспособное даже отказать себе в удовольствии. Если ты правда такая, то как же я могу тебя любить, раз ты не личность, не цельная натура, пусть несовершенная, но подающая надежды? Ты бесформенна, как вода, которая стекает с любого склона, ты – рыба, не обладающая ни памятью, ни способностью мыслить: рыба сто раз на дню бьется о стекло аквариума, которое она принимает за воду. Разумеется, твой ответ не сразу изгонит из моего сердца любовь, но неужели ты не понимаешь, что ты станешь для меня менее привлекательна, как только я увижу, что ты – не личность, что я не знаю никого ниже тебя? Конечно, я предпочел бы обратиться к тебе с просьбой не ходить на «Одну ночь Клеопатры» (меня тошнит от одного названия) так, как будто это для меня несущественно, и притом в тайной надежде, что ты все-таки пойдешь в театр. Но именно потому, что я придаю твоему решению большое значение, раз твой ответ будет иметь важные последствия, я считаю необходимым честно тебя предупредить.
Одетта обнаруживала все признаки волнения и беспокойства. Смысл того, что говорил Сван, был ей недоступен, но она понимала, что это целая «громовая речь», что это настоящая сцена, что тут и мольбы и упреки, а так как Одетта хорошо изучила мужчин, то, не вдумываясь в отдельные слова, она соображала, что мужчина никогда бы их не произнес, если б не был влюблен, а раз он влюблен, значит подчиниться ему невыгодно, что от неповиновения его влюбленность только усилится. Вот почему она выслушала бы Свана с полнейшим спокойствием, если б не видела, что время идет и что если Сван сию минуту не замолчит, то она (это было сказано ею с улыбкой, выражавшей нежность, смущение и упорство) «непременно опоздает на увертюру!».
В тесной рубке «Смуглой леди» Манмут рассмеялся. Он понял. Блистательный юмор! При первом чтении он сосредоточился на человеческих эмоциях – ревности и очевидном желании Свана управлять поведением женщины по имени Одетта. Теперь все стало… ясно.
Спасибо, сказал он Орфу, когда шестиметровый, похожий на мечехвоста моравек вновь устраивался в корпусной люльке. Думаю, теперь я уловил скрытый юмор. И я ценю это. Вроде бы ничего общего с Шекспиром – отличаются язык, тон, построение. И все-таки нечто… совпадает.
Быть одержимым загадкой, что значит быть человеком, предположил Орфу. Твой Шекспир смотрит на грани человеческого через реакцию на события, находит сокровенные мысли персонажей, определяемые как действия. Герои Пруста, чтобы увидеть те же грани, погружаются в пучины памяти. Быть может, твой Бард похож на Короса Третьего, который ведет эту экспедицию. Мой любимый Пруст больше похож на тебя в коконе «Смуглой леди», когда ты ныряешь в глубину, чтобы изучить географию рифов, морское дно, других живых существ и всю планету при помощи эхолокации.
Манмут задумался на несколько долгих наносекунд.
Я не вижу, как твой Пруст разрешил эту загадку – вернее, как пытался ее разрешить, кроме как через погружение в память.
Не только в память, друг мой, но и во время.
У Манмута было такое чувство, будто Орфу – в десяти метрах отсюда, за почти непробиваемыми и почти непроницаемыми корпусами подлодки и корабля, – коснулся его как-то очень глубоко и лично.
Время существует отдельно от памяти, пробормотал Манмут по их личной линии, говоря скорее сам с собой. Но может ли память существовать отдельно от времени?
Именно! – загремел Орфу. В точку! Главные герои Пруста – прежде всего «я» или рассказчик «Марсель», но и наш бедняга Сван – получили три попытки отыскать и сложить вместе части запутанной головоломки под названием «жизнь». Все три подхода заканчиваются неудачей, однако сама история побеждает, несмотря на поражения рассказчика и даже автора!