Илион. Олимп

– Проклятье! – кричит он. – Ты нарочно утащила меня с поля боя, чтобы твои ахейцы убили больше моих троянцев.

– Именно. – В устах Афины эти три слога звучат издевательски, и целую секунду я думаю, что сейчас увижу то, чего не видел все эти девять лет, – бой непосредственно между богами.

Однако Арес лишь с досадой пинает песок и квитируется обратно. Афина хохочет и, встав на колени у Скамандра, плещет себе холодной водой в лицо.

– Дурак, – шепчет она, вероятно имея в виду Ареса, но я отношу это к себе, укрытому лишь искажающим полем Аидова Шлема; слово «дурак» очень точно описывает мое безумие.

Афина квитируется обратно на поле боя. Я еще с минуту трепещу, думая о своей дурости, затем следую за ней.

Греки и троянцы по-прежнему убивают друг друга. Тоже мне новость.

Я направляюсь ко второму схолиасту на поле боя (других не видно). Для невооруженного глаза Найтенгельзер – просто еще один грязный троянец, уклоняющийся от сечи, но я вижу зеленоватое свечение, которым боги отметили нас, схолиастов; оно различимо, даже когда мы в чужом обличье. Поэтому я снимаю Шлем Аида, морфирую в обличье Фалка (троянца, которого, кстати, скоро убьет Антилох) и подхожу к Найтенгельзеру, который наблюдает за бойней с невысокого холма.

– Доброе утро, схолиаст Хокенберри, – произносит он при моем приближении.

Мы говорим по-английски. Других троянцев поблизости нет, а дальше нас не расслышать за звоном бронзы и грохотом колесниц. К тому же в обеих разношерстных коалициях привыкли ко всевозможным племенным наречиям и диалектам.

– Доброе утро, схолиаст Найтенгельзер.

– Где ты пропадал последний час?

– Устроил передышку, – вру я.

Такое случается. Порой даже нас, схолиастов, так мутит от этой мясорубки, что мы квитируемся в Трою, чтобы провести часок-другой в тишине, а еще лучше – выпить большую глиняную бутыль вина.

– Я что-нибудь пропустил?

Найтенгельзер пожимает плечами:

– Минут двадцать назад Диомед ринулся в атаку и схлопотал стрелу. Точно по расписанию.

– От Пандара, – киваю я.

Пандар – тот самый лучник, что ранил Менелая.

– Я видел, как Афродита подбивала его выстрелить, – говорит Найтенгельзер, не вынимая рук из карманов плаща.

Разумеется, у троянских плащей карманов нет, так что Найтенгельзер сам их пришил.

А вот это и впрямь новость. Гомер не пел о том, что Афродита подбила Пандара выстрелить в Диомеда – только что Афина раньше убедила его ранить Менелая, дабы война продолжилась. Бедолага Пандар буквально дурак богов в этот – свой последний – день.

– Диомед ранен неглубоко? – спрашиваю я.

– В плечо. Сфенел оказался поблизости, вытащил стрелу. Видимо, она была неотравленная. Афина квитировалась на поле, отвела своего обожаемого Диомеда в сторонку и «…силу влила во члены героя, в ноги и руки».

Найтенгельзер цитирует какой-то незнакомый мне перевод.

– Опять нанотех, – говорю я. – Так Диомед уже нашел и убил лучника?

– Да, минут пять назад.

– Сказал Пандар свою бесконечную речь перед тем, как Диомед его убил? – спрашиваю я.

В моем любимом переводе Пандар оплакивает свою участь в сорока строках, долго говорит с троянским военачальником Энеем – да-да, тем самым! – и они вместе несутся к Диомеду в колеснице, швыряя в него копья.

– Нет, – говорил Найтенгельзер. – Пандар только ругнулся, когда стрела не попала в цель, потом запрыгнул на колесницу к Энею, метнул в Диомеда копье, которое пробило щит и доспех, но не задела мясо, и ругнулся второй раз, когда Диомедово копье угодило ему промеж глаз. Полагаю, очередной пример поэтической вольности Гомера в том, что касается монологов.

– А Эней?

Эта сцена чрезвычайно важна и для «Илиады», и для истории в целом. Я не могу поверить, что пропустил ее.

– Афродита его спасла, – подтверждает Найтенгельзер.

Эней – смертный сын богини, и она всячески его оберегает.

– Диомед громадным камнем раздробил Энею тазовую кость, как в поэме, однако Афродита закрыла раненого мощным полем и сейчас несет его с поля. Диомед чуть не лопнул от злости.

Я смотрю из-под руки:

– И где Диомед сейчас?

Впрочем, я и сам уже заметил греческого воина: он в сотне футов от нас, в самой гуще вражеского войска. В воздухе вокруг него висит кровавый туман, по обе стороны рубящего, колющего, режущего ахейца громоздятся трупы. Форсированный Диомед как будто прорубается сквозь накатывающие волны человеческой плоти, силясь догнать медленно отступающую Афродиту.

– О господи, – вырывается у меня.

– Да уж, – соглашается Найтенгельзер. – За несколько минут он убил Астиноя и Гипенора, Абаса и Поллида, Ксанфа и Фоона, Эхемона и Хромия…

– А чего парами-то? – говорю я, думая вслух.

Найтенгельзер смотрит на меня, будто на своего тупого студента-первокурсника.

– Хокенберри, они на колесницах. По двое. Диомед убивал их по мере того, как колесницы его атаковали.

– А, – пристыженно говорю я.

Я думаю не про убитых троянских военачальников; мое внимание приковано к Афродите. Богиня прекратила отступать и теперь с окровавленным Энеем на руках расхаживает по полю боя, явственно видимая троянцам, которые в страхе бегут от Диомеда. Она электрическими уколами и тычками сияющего излучения подталкивает их обратно в бой.

Диомед видит богиню и, озверев, прорубает последнюю линию троянской обороны. Он молча направляет длинное копье. Афродита небрежно прикрывается силовым полем: подумаешь, какой-то смертный.

Она забыла, что Диомед преображен Афиной.

Диомед кидается вперед. Защитное поле богини трещит и разрывается. Ахеец бьет копьем. Наконечник и древко рвут личное силовое поле Афродиты, шелковые одежды и тело. Острое как бритва жало рассекает запястье богини до красных мускулов и белой кости. Золотой ихор – не алая кровь – брызжет в воздух.

Мгновение богиня изумленно смотрит на рану, затем издает вопль – нечеловеческий, словно рев из блока мощнейших усилителей на женском рок-концерте в преисподней.

Не переставая вопить, она пошатывается и роняет Энея.

Диомед, вместо того чтобы атаковать раненую Афродиту, вытаскивает меч и готовится обезглавить лежащего без сознания Энея.