Страница 73 из 98
Я протянул руку, собираясь поправить одеяло, и она мгновенно мёртвой хваткой схватилась за мои пальцы. Крепко. Отчаянно. Конечно, я мог бы легко освободить руку, но почему-то именно это осязаемое прикосновение подействовало на неё как лекарство. Горячая влажная ладонь судорожно сжимала мою. Словно я был единственным, последним якорем, что удерживал её в этом мире. И она наконец затихла, выдохнув.
Я сидел неподвижно, боясь потревожить её сон, смотрел на её осунувшееся лицо и впервые в жизни по-настоящему, до зубовного скрежета ненавидел человека, которого никогда не видел.
Кто он? Кем нужно быть, чтобы даже сейчас, находясь на тонкой грани между жизнью и смертью, она рвалась обратно к нему? Что в нём такого особенного? Он красивее меня? Умнее? Сильнее? Или он просто оказался в её жизни раньше?
От последней мысли внутри поднялась такая яростная волна раздражения, что захотелось разнести эту комнату в щепки. Как же это чертовски несправедливо. Я встретил её слишком поздно. Она появилась в моей судьбе, уже мысленно принадлежа кому-то другому.
Нет. Не принадлежа. Фэнфан не из тех, кто может кому-то принадлежать. Именно это злило и восхищало меня одновременно. Её нельзя заставить. Нельзя купить. Нельзя подчинить приказом. Нельзя даже удержать силой, если она сама не захочет остаться.
И всё же...
Я смотрел на её беззащитное лицо и понимал, что готов попытаться.
Боги, какие отвратительные, тёмные мысли рождались сейчас в моей голове.
Найти этого человека. Посмотреть ему в глаза. Убедиться, что он действительно существует. А потом сделать так, чтобы он раз и навсегда исчез из её жизни. Не убить — это было бы слишком просто. Слишком милосердно. Нет. Поступить изощрённее. Забрать у него абсолютно всё, что связывает его с Фэнфан. Каждое её письмо, если они существуют. Каждое общее воспоминание. Каждое место, где они были вместе. Уничтожить любой повод ждать её возвращения. Сделать так, чтобы однажды она проснулась и с ужасом поняла: возвращаться ей больше некуда. Там её никто не ждёт.
Я устало прикрыл глаза, тяжело дыша.
Когда я вообще стал таким человеком? Когда начал хладнокровно думать о том, как отнять чужое счастье? Когда опустился до того, что стал безумно завидовать призраку из совершенно другого, неведомого мира?
Но хуже всего было другое. Где-то глубоко внутри я уже знал ответ. Если бы прямо сейчас появилась возможность оставить её здесь навсегда… Я бы воспользовался ею.
Без колебаний. Без малейших сожалений. Даже отчётливо понимая, что она возненавидит меня за это. Потому что мысль о её самой лютой ненависти причиняла куда меньше боли, чем мысль о её окончательном, бесповоротном уходе.
Я бережно провёл пальцами по её влажным волосам. Она тихо вздохнула во сне. Такая маленькая. Такая хрупкая. И совершенно не подозревающая, какие чудовищные, тёмные мысли прямо сейчас вызывает во мне.
— Не возвращайся... — едва слышно произнёс я. Сам не понимая, сказал это ей или самому себе. — Просто останься.
Пальцы сами собой крепче сжались вокруг её ладони. Словно если отпустить её сейчас, в эту самую секунду, она просто испарится. Растворится в воздухе. Вернётся туда, где её так ждут. Туда, где есть кто-то, кого она отчаянно зовёт даже в бреду.
И в этот момент я впервые понял одну страшную, отрезвляющую вещь. Я больше не хотел, чтобы она была счастлива где-то там. Я хотел, чтобы она была рядом. Со мной. Любой ценой.
И именно эта эгоистичная мысль заставила меня замереть. Я медленно опустил взгляд на свою руку, всё ещё сжимавшую её ладонь.
Любой ценой?
Когда эти страшные слова вообще появились в моей голове?
Я резко отпустил её. Словно обжёгся. Фэнфан недовольно пошевелилась во сне, нахмурилась и тут же снова слепо начала искать опору. Её пальцы беспомощно скользнули по шёлковому покрывалу.
Но я уже не смотрел на неё.
Я смотрел в глухую пустоту перед собой.
Потому что впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
Не за неё. За себя.
Я вспомнил людей, мужчин которых знал и тех из дворцовых слухов — тех, кто сходил с ума от одержимости. Тех, кто безжалостно устранял соперников. Тех, кто запирал женщин в золотых клетках, превращая их в безжизненных пленниц, лишь бы никогда не отпускать от себя. Когда-то я смотрел на них с глубоким презрением. Считал жалкими, слабыми, недостойными звания мужчины.
А сейчас? Чем мои собственные мысли отличаются от их? Тем, что я ещё ничего не сделал? Пока ещё ничего не сделал.
Я резко поднялся на ноги и отошёл от кровати на несколько шагов, разрывая эту опасную близость.
Нет. Это неправильно. Если она действительно хочет вернуться домой, если там её любят и ждут… Разве я имею хоть какое-то право насильно удерживать её здесь, в чужом для нее мире? Ответ был очевиден. Не имею.
Но почему тогда всё моё существо яростно восставало против этой очевидной мысли? Почему сама мысль о её исчезновении причиняла почти физическую, невыносимую боль?
Я устало провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать морок.
Проклятье.
Когда всё успело зайти так далеко?
Когда её случайная улыбка стала для меня важнее былых побед? Когда я начал просыпаться с мыслями о ней? Когда стал одержимо искать её взгляд в дворцовой толпе? Когда её отсутствие начало ощущаться как невосполнимая потеря?
Я снова посмотрел на кровать. На девушку, которая даже сейчас, находясь рядом, не принадлежала мне. Которая в бреду звала не меня.
И именно это воспоминание неожиданно подействовало как ушат ледяной воды. Отрезвило.
Нет. Я не хочу быть таким монстром. Не хочу, чтобы однажды она посмотрела на меня со страхом. Не хочу, чтобы она оставалась рядом со мной лишь потому, что я лишил её выбора и ей просто больше некуда идти. Не хочу превращаться в того, кого сам всегда презирал.
Но вместе с этой вспышкой гордости пришло другое, окончательное понимание.
Когда она очнётся. Когда поправится. Если однажды всё-таки найдёт способ вернуться в свой мир...
Я не отпущу её молча. Я ни за что не позволю ей просто исчезнуть среди ночи.
Я хотя бы один-единственный раз заставлю её посмотреть мне прямо в глаза и сказать это вслух.
Сказать мне в лицо, что она выбирает не меня.
Потому что сейчас, стоя посреди полутёмной комнаты, я понимал: самым страшным было не то, что она может уйти.
Самым страшным было то, что я до сих пор даже не знаю, был ли у меня самого хоть какой-то призрачный шанс.