Безупречная репутация

Глава 41

Я сидела на кровати, обхватив колени, и чувствовала себя разбитой вазой, которую пытаются склеить, но трещины всё равно предательски зияют. В комнате было душно от натопленной печи и моих собственных невеселых мыслей.

— Марфа, открой окно, — прохрипела я, не поднимая головы. — Душно. Смерть как душно.

— В мороз такой? Ещё чего! — Марфа всплеснула руками и сердито зашуршала юбками, подходя к кровати. — Простынете, Лизавета Платоновна, занедужите пуще прежнего! И так личика на вас нет, одни глаза остались, как у побитой кошки. Уж лучше я вам чаю с малиной заварю.

— Лиза, ты долго еще будешь вот так сидеть и считать узоры на обоях? Столько времени просидела в комнате!!! — голос Софьи прозвучал от двери сухо и по-деловому. Она вошла, шурша шёлком, и без церемоний опустилась на край моей постели. — Я доделала твои дела. Сама поговорила с этой балериной Сивцовой и её «поэтом». Боже, Лиза, они само совершенство! Я написала за них такие любовные записки, что сама чуть не расплакалась. Не пожалела ни розовых лент, ни следов от поцелуев на бумаге. Авдотья Петровна проглотит эту наживку и попросит добавки.

Я молчала. Шоу для генерала Почечуева, которое должно было стать нашим спасением, сейчас казалось мне какой-то глупой забавой из прошлой жизни. Я не могла заставить себя даже спустить ноги на пол. Перед глазами всё еще стояло лицо Столпянского в том злополучном коридоре и его липкий торжествующий голос: «Растлевает племянника…».

Даже отец заходил ко мне утром. Вечный труженик, он пах типографской краской и табаком. Он просто положил руку мне на плечо и сказал: «В нашей семье Аркадию никто не верит. А для тебя, Лиза, важнее всего должно быть то, во что верит семья. Остальное — суета и пена.».

К обеду Марфа принесла поднос с куриным супом, пар от которого щекотал ноздри, но аппетита не было.

— Там малец какой-то внизу, — нехотя добавила она, поправляя салфетку. — Просится к вам, говорит: беда у него подпирает. Мишутка, кажись, тот самый, из ваших «газетных».

Я вздрогнула. Одеяло полетело на пол.

— Где он? Чего ты молчала?!

— Да в коридоре он, барышня, стоит, ровно истукан, — ворчала Марфа, но я уже не слушала. Я выбежала в коридор босиком, забыв о холодных полах и приличиях. Мишка стоял у вешалки, комкая в руках засаленный картуз. Увидев меня, он встрепенулся, глаза его лихорадочно блестели.

— Мишка! Ты чего тут? Обидел кто? Побили? — я схватила его за плечи, пытаясь осмотреть на предмет ссадин.

— Поедем срочно в типографию, Лизавета Платоновна, — канючил он, поглядывая на дверь. — Там такое... Там без вас никак. Срочно надо, сил нет!

— О! Я с вами, — за моей спиной словно из воздуха выросла Софья в меховом палантине. — На этот раз никакие фокусы не пройдут. Если это снова ловушка, я лично выцарапаю глаза любому, кто к нам подойдет.

— От меня? Ловушка? Софья Поликарповна! Вы меня так незаслуженно больше не обижайте, а то ведь обижусь, — надулся Михаил и вышел ждать нас на крыльцо.

Мы оделись в рекордно короткие сроки. Пока карета неслась в сторону лесных складов, я забилась в самый угол, судорожно задёрнув тяжёлую бархатную шторку. Мне казалось, что каждый прохожий, каждый кучер и лавочник в Петербурге тычет в нашу карету пальцем. В ушах звенело: «Та самая... из газеты... погубила мальчика...».

Позор ощущался физически, как липкая грязь на коже. Мишаня, сидевший напротив, с виду больше не казался огорченным. Он с интересом разглядывал свои сапоги, и у меня закралось подозрение: а не выманили ли меня из дома силой, просто чтобы я не кисла в четырёх стенах?

Когда мы достигли опушки, карета остановилась. Я вышла, вдыхая колючий морозный воздух. Передо мной раскинулся величественный еловый лес. Лапы деревьев, припорошённые пушистым снегом, казались нарисованными на фоне пронзительно синего, по-зимнему яркого неба. Солнце слепило, отражаясь от белых сугробов.

Внутри меня что-то шевельнулось. Словно треснул тот самый лёд, сковавший сердце в доходном доме. Какая-то дерзкая, почти забытая часть моей души проснулась и зло прошептала: «Плевать на них всех! Плевать на всё общество Петербурга с его балами и сплетнями! Ты ли это, Лиза? Ты же никогда никого не слушала, не боялась лезть в огонь. Поступала так, как считала нужным. Так чего же сейчас ты прячешься за занавеской от призраков?».

— Ну что, идём? — Софья подтолкнула меня локтем, хитро прищурившись. — Смотри, какая красота. Нас ждут великие дела, подруга.

Я выпрямила спину. Под ногами хрустнул снег — чистый, искрящийся. Если Столпянский думал, что сломал меня, то он очень плохо знал Елизавету Первую. А Вторую надо только немного встряхнуть!

Когда тяжелая дверь нашей новой обители распахнулась, я замерла на пороге. Шум станков стоял оглушительный. Ритмичный стук, лязг металла, шорох бумаги — это была привычная уже, нестерпимо животворящая музыка жизни.

Рабочие один за другим начали поднимать головы. Фомич, возившийся у центрального пресса, медленно снял очки, вытер руки о замасленный фартук и замер. Из дальнего конца ангара мимо штабелей бумаги к нам шёл отец. А рядом с ним, возвышаясь над суетой своей статной фигурой, шагал Евгений Шелестов.

Мне казалось, что после случившегося позора я стала изгоем. Что каждый из этих людей презирает меня, что они брезгливо отвернутся, вспоминая гнусные обвинения Столпянского. Я сжалась, ожидая ледяного шёпота за спиной. Но вдруг Фомич вскинул мозолистую руку вверх и заголосил на весь зал:

— Студенты, мазилы, литейщики! Глядите-ка! Наша Лизавета Платоновна пожаловали!

И тут случилось невероятное. Люди вокруг начали аплодировать. Сначала робко, а потом всё громче, пока гул аплодисментов не перекрыл грохот машин. Я застыла, не понимая, что происходит. Все сотрудники: от сурового Фомича до старого истопника деда Семёна в его вечном тулупе — подходили ко мне. Они не отводили глаз. В них не было осуждения.

— Поздравляем, барышня! — кричал кто-то из наборщиков. — Новая-то газета за два дня вровень со «Светским» по тиражу вышла! Читают! Везде читают!

Меня обнимали, тискали мои ладони своими жёсткими руками. Все наперебой говорили, что только благодаря моей смелости у них есть работа. Что благодаря мне они снова начали получать свои кровные, не дожидаясь милости от вороватых приказчиков Аркадия. Мой отец, понимая, что мы сами стоим у обрыва, не скупился: платил в полную меру, и люди это чувствовали. Это была уже не просто работа, это было наше общее ополчение.