Страница 78 из 97
— Папа, — я встала и подошла к нему, положив руки на плечи. — Мы уже пошли ва-банк, когда не сбежали из той типографии под свист Столпянского. Теперь остаётся только одно: сиять так ярко, чтобы враги ослепли.
Николай поднял бокал.
— За «Свет Петербурга»?
— За «Свет Петербурга»! — хором ответили мы. Я знала: впереди еще много ночей без сна и битв за каждый лист бумаги. Но в этот день в тёплом кругу семьи я впервые за долгое время по-настоящему поверила, что мы победим. Главное — использовать не только голос, но и мозги. И капельку генеральского безумия.
Последний выпуск «Светского Петербурга» вышел в свет без единого хрипа. Мы ждали засады. Ждали жандармов, запретов, опечатанных дверей. Но Аркадий, видимо, слишком увлекся делёжкой прибыли, чтобы сообразить, как подставить нам подножку на финише.
Номер продался вчистую. Отец получил свою долю за издательство. Деньги были смешные, почти издевательские. Нотариус, поправляя пенсне, долго бубнил, что можно судиться. Что новый совладелец — это ещё не конец света. Но я-то знала правду. Видеть каждый день за соседним столом нового Столпянского? Нет уж, увольте. Мы выдохлись. Нам нужна была чистая страница, а не захватанный чужими пальцами черновик.
К тому же, я напоследок устроила совладельцу, отказавшемуся перекупить для нас наше издание маленький сюрприз. Мы продали свою долю такой паршивой газетёнке, что Брусянскому в «Вестнике», ставшему теперь их партнером, впору было стреляться. Я лично обошла пять самых сомнительных редакций, пока не нашла его — Илью Петровича.
Плюгавый мужичонка из «Хроники Петербурга»: дёрганый, амбициозный и абсолютно безумный в своей страсти к склокам. Мы отдали ему права почти даром, лишь бы он вцепился в Брусянского мертвой хваткой. Теперь они будут спорить о каждой запятой, пока не сожрут друг друга.
Утро застало меня в постели. Я сидела в подушках, вгрызаясь карандашом в бумагу. План нашего нового шоу обретал плоть. Анонс «нового проекта» уже вылетел на улицы в тех самых листовках, и результат оглушил. Тринадцать писем! Тринадцать девиц были готовы бороться за руку и сердце генерала Почечуева.
Я чертила схему. Первый этап — кастинг. Вторая неделя — выход в свет. Статьи должны быть дерзкими. Петербург ещё не знал слова «реалити», но он уже жаждал его всеми фибрами. Я билась над этим вторым днём, и в голове наконец-то выстроилась чёткая линия.
В комнату тихо вошла Марфутка. Она несла мое пальто, то самое, в котором я валялась на Сенном рынке, изображая жертву.
— Вот, барышня, — она аккуратно повесила его в шкаф. — Почистили, как просили. Грязь отошла, да только холодно его уже носить. До весны, наверно. Ой, чуть не забыла! Там, в кармане-то... письмо нашлось.
Я нахмурилась. Письмо? Какое ещё письмо? Но когда Марфа протянула мне измятый, чуть пожелтевший конверт, внутри всё похолодело. Перед глазами всплыло лицо того юноши из толпы. Лихорадочный блеск глаз, цепкие пальцы на моём плече. Его шепот: «Прочтите... молю, только когда будете одна. Жизнь... не только моя».
Боже, какая я дура. Как я могла про него забыть в этой чехарде со станками? Я сорвала печать, почти разрывая бумагу. Письмо было длинным.
Писал Даниил Иванович Кожухов. Шестнадцать лет. Брат Аглаи. Племянник Столпянского… Будь он проклят трижды, этот семейный подряд!
Даниил писал сбивчиво, но страшно. Он в своём письме раскрывал все планы дяди по захвату типографии ещё до того, как они случились. Он предупреждал о продаже издания. Но самым страшным было другое.
«Я совсем не такой, как они…», — читали мои глаза, а сердце сжималось. Даниил описывал свою жизнь как плен. Столпянский держал его под полным контролем, распоряжаясь его содержанием и будущим. Мальчик писал, что дядя заставляет его делать то, о чем «стыдно признаться даже на исповеди». Моё современное сознание тут же подставило самые скверные картинки.
В те времена за закрытыми дверями богатых домов творились извращения, от которых кровь стыла в жилах. Изверг Аркадий ломал ребёнка.
— Софья! — крикнула я, вскакивая с кровати. Я не дочитала до конца, лишь увидела внизу номер абонентского ящика. — Соня, быстро сюда!
Я схватила первый попавшийся клочок бумаги. «Встретимся в новой типографии. Это безопасно. Приходи в четверг в шесть вечера. Я помогу. Л. В.». Я набросала схему проезда к нашим ангарам у леса. Там чужих не бывает, а Синицын и его люди — лучшая охрана.
— Отправь это немедленно! — я всучила записку вбежавшей Софье. — Лично проследи, чтобы доставили.
Когда дверь за ней захлопнулась, я вернулась к чтению. Парень мечтал о химии и физике. Он верил, что его наследство отложено на университет. Но подозревал, что Столпянский и не думает дать ему путь в жизнь. Я опустила письмо на одеяло. Все мои победы — станки, листовки, генерал — померкли. Там, в лапах этого паука задыхался живой человек, который надеялся только на меня.
А я... я спала, ела утку и радовалась удачной сделке, пока он ходил к своему почтовому ящику и находил там пустоту. Через пару минут Марфа снова деликатно постучала.
— Еще одно, барышня. С курьером только что пришло. Просят немедленного ответа.
Я взяла конверт. Почерк незнакомый, властный. Человек требовал встречи прямо сейчас, обещая явиться в дом Вторых сразу, как только я дам знак. Я посмотрела в окно на падающий снег. Кажется, тишина закончилась. Опять.