Страница 47 из 97
Глава 23
Петербург — это не только город пышных балов и гранитных набережных. Это и гигантский часовой механизм, где шестерёнки из золота и ржавчины вращаются в опасном ритме. Чтобы спасти Алексея Синицына, мне нужно было не просто перо, а навыки профессиональной актрисы.
День выдался пронзительно ясным, но свинцовые снеговые тучи, надвигающиеся с Балтики, пророчили снегопад. Я велела извозчику остановиться за квартал до нужного адреса на Мойке.
Ломбард «Честный залог», судя по вывеске, обещал золотые горы, но на деле представлял собой приземистое здание с тяжелыми коваными решетками, которые выглядели так, будто за ними держали не броши, а провинившихся гномов. Я поправила шляпку и глубоко вдохнула.
Моё платье из скромного тёмно-синего сукна, пальто с меховым воротником и шляпка, по моде накрытая тёплым платком из пуха коз, создавали образ порядочной, но глубоко несчастной женщины, чей уютный мирок только что дал трещину.
Прежде чем войти, я решила понаблюдать. У входа стояла добротная карета. Дверь ломбарда распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина. По тому, как он хозяйски прикрыл дверь и прижал ее носком, я поняла, что это хозяин заведения — удивительно круглый улыбчивый толстяк в жилете, который грозил вот-вот расстаться с пуговицами от избытка добродушия.
Он держал под руку девушку, мою ровесницу в очаровательном капоре. Она смеялась, подставляя лицо редкому солнцу. А старик смотрел на неё с такой неприкрытой, щемящей нежностью, что сразу стало ясно: это — его сокровище, его единственная дочь. В карете их ждал мужчина — высокий, с суровым лицом кадрового военного, чьи усы напоминали стальные щетки. Он не вышел навстречу, лишь коротко кивнул.
— Берегите мою птичку, Савелий Петрович, — пробасил толстяк, бережно усаживая дочь в экипаж. — Сердце-то не на месте, когда она далеко.
— Я сам знаю, как мне заботиться о своей жене, — строго оборвал его зять, и карета, лязгнув колёсами, укатила прочь.
Старик остался на крыльце, провожая их взглядом, в котором мешались гордость и легкая грусть.
«Добрый человек, — отметила я про себя, — а значит, на него подействует только старая добрая драма.». Я выждала минуту, достала платок и начала методично тереть глаза, пока они не покраснели. Несколько резких вдохов, пара щипков за щеки для болезненного румянца и вуаля — перед вами не железная леди петербургской прессы, а жертва домашнего произвола.
Я вошла в ломбард, едва не зацепившись за порог, и издала тихий надрывный всхлип.
— Господин... Ох, господин, скажите, что я не опоздала! — я буквально рухнула на стойку, заламывая руки так художественно, что Коко бы зааплодировал. Хозяин, только что вернувшийся к своим весам, вздрогнул.
— Помилуйте, сударыня! Что с вами? Воды?
— Нет-нет, только не воду... Мой муж... — я вытащила из ридикюля ту самую расписку на имя Смирнова. — Я нашла это в его кабинете сегодня. Скажите, он был здесь? Он сдал золото? То самое, что папенька оставил мне в приданое... Последнюю память о человеке, который любил меня больше жизни!
Я зарыдала уже в голос. Это было легко — я просто вспомнила свою прошлую жизнь, то, что мне пришлось оставить за чертой, и то, о чём думать я себе просто запрещала.
Гнев и отчаяние превратились в настоящие слезы, и они потекли по щекам ручьями.
— Муж — тиран, — выдавливала я сквозь икоту. — Он ненавидит, что я храню вещи отца, он говорит, что я должна забыть свою семью и принадлежать только ему... Он разоряет меня специально, чтобы я не могла уйти!
Толстяк окончательно сдулся. Его глаза округлились от сочувствия, он торопливо вынес мне стакан воды из подсобки.
— Ну-ну, сударыня, не убивайтесь так. Мужчины — народ суровый, но… чтобы так... Вот, выпейте.
Я пригубила воду, продолжая дрожать всем телом.
— Покажите... молю вас, покажите, что он принёс. Я должна знать, лишилась ли я сердца или ещё есть надежда выкупить тайно.
Старик замялся, но закон ломбарда суров, а закон мужской жалости к заплаканной красавице, так похожей на его любимую девочку, еще суровее. Он достал из сейфа небольшой футляр и открыл его. На бархатной подушечке лежал массивный золотой перстень с изумрудом. Камень был чистый, глубокий, явно не из тех вещей, что закладывают обычные пропойцы.
Я замерла. Мой мозг, холодный и расчётливый, в отличие от моих глаз, тут же зафиксировал: изумруд такого качества стоит целое состояние, явно украден и сдан в ломбард за сумму куда меньшую, чем стоит на самом деле.
— О боже... — я прикрыла рот рукой, изображая высшую степень ужаса. — Это... это не папенькин перстень. Но как же? Бумага была у него в столе! Господин, умоляю, опишите мне того, кто это принёс! Может, мой муж подослал слугу? Или... или это был не он вовсе?
Хозяин ломбарда нахмурил лоб, стараясь вспомнить.
— Да какой там слуга, сударыня. Вполне видный господин. Таких запоминаешь сразу: не из простых. Высокий, подтянутый, как струна, лет сорок, не больше. Одет по последней моде, но сдержанно.
— Это он... — я снова начала реветь, закрыв лицо платком. — Высокий, подтянутый... Мой муж именно такой! Но почему перстень чужой? У него было пенсне? Он всегда носит пенсне, когда хочет казаться важнее!
— Да-да! — оживился старик, обрадованный, что может помочь следствию обманутой жены. — В золотом пенсне! И еще... — он приставил палец к своему лицу, примериваясь. — У него под правым глазом большая родинка. Вот здесь! Прямо под внешним уголком. Ее обычно не видно из-за оправы пенсне, но когда он его снимает или поворачивается к свету... Я как раз лампу поправлял, вот и заметил. Темная такая точка, заметная. И глаза карие, острые, как у ястреба. Губы тонкие, словно он их постоянно поджимает.
Я замерла. Родинка. Вот она, та самая деталь, которую перепуганный Синицын в полумраке «кукольной» кареты просто не мог разглядеть. А дотошный оценщик, привыкший изучать мир через лупу, зафиксировал навсегда.
— Нет... — я медленно опустила платок, и на моём лице отразилось искреннее недоумение. — У моего мужа нет никакой родинки под глазом. И глаза у него серые, как туман. Значит... значит, он просто перекупил эту расписку? Или нашел?
— Всё может быть, сударыня, — вздохнул толстяк, явно разочарованный тем, что драма не сложилась в единый пазл. — Возможно, ваш супруг просто встретил этого господина и оказал ему услугу. В любом случае, если кто-то отдаст сумму залога и предъявит эту бумагу, я верну украшение.
Я поднялась, шмыгая носом, и взяла старика за руку.